На обратном пути - Эрих Мария Ремарк

– Не помню.

Он исчезает. Валентин смеется.

– Как люди меняются, Эрнст, да? В траншеях он только и делал, что скулил, а теперь глянь какой шустрый. Каких только сальностей не говорил! А нынче и слышать об этом не хочет.

– А у него-то, кажется, все складывается неплохо, – задумчиво говорю я.

* * *

Мы бредем дальше. Колышется туман. С ним играет Вольф. Наплывают и уплывают лица. Вдруг в молочном свете я вижу блестящую красную шляпку лаковой кожи, а под ней нежно тронутые влагой черты, отчего глаза сверкают еще ярче.

Я останавливаюсь. Сильно бьется сердце. Это Адель. Тут же накатывают воспоминания, как в шестнадцать лет мы прятались в полутьме у дверей спортивного зала, ждали девчонок в белых свитерах, бежали за ними по улицам, догоняли и, тяжело дыша, молча загораживали им дорогу. Мы смотрели на них во все глаза, в конце концов они вырывались, и погоня продолжалась. А завидев их где-нибудь вечером, тащились за ними в нескольких шагах, робея заговорить, и только когда они заходили в дом, мы, собравшись с духом, кричали «Пока!» и удирали…

Валентин оборачивается.

– Мне нужно вернуться, – сбивчиво объясняю я, – кое с кем поговорить. Я тебя догоню.

И я бегу назад, ищу красную шляпу, красный огонек в тумане, дни юности, до всяких шинелей и траншей.

– Адель!

Она оглядывается.

– Эрнст! Ты вернулся?

Мы идем рядом. Между нами сочится туман. С лаем скачет кругами Вольф, дребезжат трамваи, мир теплый и мягкий. И снова это чувство, переполняющее, трепещущее, убаюкивающее, годы стерлись, плавно покачивается дуга, переброшенная в прошлое, дуга-радуга, светлый мостик в тумане.

Я не знаю, о чем мы говорим, да это и неважно, главное, что мы идем рядом и опять эта нежная, неслышная музыка прошлого, эти волны предчувствий и щемящей тоски, за которыми зеленеют луга, мелодично шелестят серебристые тополя, угадывается воздушный горизонт юности.

Долго ли мы шли? Не знаю. Я бегу обратно. Адель ушла, но в душе, как огромный пестрый флаг, развевается радость, надежда, нет ни одного незаполненного уголка, моя маленькая комнатка, зеленые башни и белые просторы.

* * *

Я натыкаюсь на Вилли, и мы идем искать Валентина. Мы догоняем его в тот самый момент, когда он, ошалев от радости, бросается к какому-то человеку и изо всей силы хлопает его по плечу.

– Ну надо же, Кукоф, старина, ты откуда? – Валентин протягивает ему руку. – Вот это случай, да? Как можно встретиться!

Человек оценивающе присматривается.

– Ах, Лаэр, если не ошибаюсь?

– Ну конечно, мы же были с тобой на Сомме. Помнишь, как посреди всего этого дерьма уплетали оладьи, которые мне прислала Лилли? Георг передал их нам на передовую с полевой почтой. А ведь чертовски рисковал тогда!

– Да, разумеется.

Воспоминания страшно взбудоражили Валентина.

– Потом все-таки ему досталось, – продолжает он, – правда, уже без тебя. Правую руку оторвало начисто. Скверно для кучера-то. Наверно, сейчас занимается чем-нибудь другим. А ты где был потом?

Кукоф отвечает что-то неопределенное, а затем говорит:

– Славно было встретиться. Как ваши дела, Лаэр?

– Что? – растерянно переспрашивает Валентин.

– Как ваши дела? Чем занимаетесь?

– Ваши? – Валентин еще не пришел в себя. Секунду он смотрит на товарища, который стоит перед ним в элегантном коверкотовом пальто. Затем опускает глаза на свой наряд, багровеет и выдает: – Скотина!

Мне неловко за Валентина. Вероятно, его первый раз навестила мысль о дистанции. До сих пор мы все были солдатами. А теперь этот дипломированный хлыщ одним-единственным «вы» камня на камне не оставил от его непринужденного оживления.

– Брось, Валентин, – говорю я. – Такие бахвалятся тем, что заработали отцы. Тоже профессия.

Вилли добавляет пару ласковых от себя.

– Да, отличные товарищи, – горько изрекает наконец Валентин.

Но осадок у него остался. И разъедает изнутри.

К счастью, мы встречаем Тьядена. Он весь грязный, как половая тряпка.

– Слушай, – осматривает его Вилли, – война кончилась, мог бы и умыться.

– Не сегодня, – важно отвечает Тьяден, – в субботу. Даже искупаюсь.

Мы теряем дар речи. Тьяден – в корыто? Может, это последствия августовской контузии? Вилли с сомнением прикладывает ладонь к уху.

– Боюсь, я неверно тебя понял. Что ты собираешься делать в субботу?

– Купаться, – гордо ответствует Тьяден. – В субботу вечером у меня помолвка, чтоб вы знали.

Вилли смотрит на него, как на попугая редкой породы. Затем нежно кладет свою лапищу ему на плечо и отечески спрашивает:

– Скажи, Тьяден, у тебя не бывает в затылке таких колющих болей? А в ушах не звенит?

– Только когда жрать хочется, – признается Тьяден, – но тогда еще и в животе прямо шквальный огонь. Отвратительное чувство. Однако вернемся к моей невесте. Красавицей ее не назовешь, у нее две левых ноги, и она слегка косит, зато добрая, а отец у нее мясник.

Мясник. Дело проясняется. Тьяден охотно делится информацией.

– По уши в меня втюрилась. Ну, сегодня это называется: куй железо, пока горячо. Времена трудные, приходится идти на жертвы. А последним с голоду подохнет мясник. И потом помолвка – это еще не женитьба.

Вилли слушает с растущим интересом.

– Тьяден, – издалека начинает он, – ты знаешь, мы всегда были друзьями.

– Договорились, Вилли, – перебивает его Тьяден, – пару колбас получишь. И немного карбонада в придачу. Приходи в понедельник. У нас как раз сивушная неделя.

– Это как? – удивленно спрашиваю я. – Вы что, еще и гоните?

– Гнать не гоним, но будем забивать сивку.

Мы клятвенно обещаемся быть и бредем дальше.

Валентин сворачивает в «Старый город». Там останавливаются артисты. Зайдя, мы видим группу лилипутов, которые только сели ужинать. На столе суп из репы. У каждой тарелки по куску хлеба.

– Надеюсь, они наедятся этой бурдой по карточкам, – размышляет Вилли. – Желудочки-то ма-аленькие.

Стены увешаны плакатами и фотографиями – пестрые ободранные картонки, на которых изображены атлеты, дрессировщицы, клоуны. Старые, пожелтевшие, потому что в последние годы ареной акробатам, наездникам и штангистам служили траншеи. А там плакаты не нужны.

Валентин показывает на одну афишу.

– А вот это был я.

На картинке человек с грудью колесом делает сальто с подвешенной под куполом трапеции. Но в нем при всем желании нельзя узнать Валентина.