Морской конек - Джанис Парьят

Пока мы ждали, из колонок полилась синтезированная сладость кантопопа[38]. Певица мурлыкала куплет за куплетом, пока слова не растворились в моросящих звуках фортепиано. Мы с Евой переглянулись и улыбнулись друг другу, несмотря на печаль, окутавшую нас в Кэмдене.

– В первый раз я пришла сюда со Стефаном и сказала ему, что эта музыка всегда будет напоминать мне о нем.

Официант принес пиво и поставил на стол.

– За Стефана, – сказал я и стукнулся бокалом о ее бокал. Она улыбнулась, но никак не ответила на мой тост.

– Когда он вновь вернется в город? – буднично спросил я.

– Ну, наверное, скоро.

– Читал, что скоро откроется ретроспектива Гарри Виногранда[39], может, сходим?

– Да, конечно, давай.

В такие моменты я не знал, о чем говорить дальше, спрашивать ли, как у них дела, как на их отношениях сказывается разлука. Мы свободно говорили о том, что легко было обсуждать, – искусстве, музыке, погоде, – но редко затрагивали более интимные вопросы, если только рядом не было Сантану, или Яры, или еще кого-нибудь, вовлеченного в похожие обстоятельства или совершившего ту же ошибку. Мы с Евой были друзьями, но в ней было что-то глубоко спрятанное и тщательно охраняемое. Неизвестное инородное тело, врезавшееся в прибрежный рельеф.

Повисла неловкая пауза, от которой нас спас официант. Передо мной он поставил широкую и глубокую миску, полную мяса, посыпанного зеленым луком. Перед Евой – тарелку лапши с овощами и тофу. Мы ели быстро и тихо, Ева с мастерской ловкостью накручивала лапшу на палочки для еды.

– Я вот что думаю, – вдруг сказала она, словно продолжая разговор, начавшийся в ее голове, – как сильно наши отношения иногда связаны с определенными местами? Можем ли мы представить себя с тем же человеком, но в другом месте? При других обстоятельствах? Сложилось бы наше общение в другом городе? В другое время в нашей жизни?

Я закашлялся; мой суп оказался крепким и острым, тяжелым от соленого мяса.

– Мне кажется, важно не само место, а то, как оно меняет тебя… или другого человека.

– Я тоже так думала… но теперь мне кажется, что все иначе… другой человек меняет город для тебя.

– А что касается того, как судьба выбирает время, – я отложил в сторону палочки, – есть у нее особенная прозорливость.

Последняя для нас композиция началась с меланхоличного постукивания клавиш пианино. Как бы то ни было, согласились мы, судьба не так предсказуема, как кантопоп.

Мы шли по улицам китайского квартала, которые, сплетаясь и расплетаясь, вели нас в Сохо. Полвека назад он пользовался дурной репутацией, но жители сумели как следует ее обыграть. Фото девушек в корсетах и чулках – зловещие вывески секс-шопов и стрип-клубов – казались декорациями фильма или экстравагантного представления для посетителей. Мы прибавили шаг, торопясь вырваться отсюда, миновали театр «Виндмилл» с его красными неоновыми огнями, ранами окружающей темноты.

– Мне пока не хочется домой, – сказала Ева, – а тебе?

– Может, прогуляемся вдоль реки?

Набережная была только нашей; вечерний холод загонял людей в дома или подальше от холодных берегов Темзы. Тут и там огоньки мерцали на воде, как упавшие звезды. По ту сторону реки горел в небе ангельски белый Лондонский Глаз.

– Тебе стало грустно, – спросила Ева, – когда она пела ту последнюю песню?

Мне показалось, что врать будет неправильно.

– Однажды мы с другом… Ленни, его звали Ленни… гуляли по лесу за его домом и нашли старую цистерну, ржавую, заросшую сорняками. Мы забрались на нее и сняли крышку, открыли круг в пустоту. И мне показалось, она своим голосом сделала то же самое.

Ева молчала, ее дыхание было прерывистым, как зимний туман. Я ожидал, что она тоже признается мне в какой-то тайне, начав объяснять, почему ее так и не отпускает песня. Брешь, образовавшаяся в воздухе, должна была заполниться ее словами.

Но Ева лишь взяла меня под руку, и мы продолжили путь. Теперь мы были у Тауэр-Хилла, недалеко от Тринити-сквер с ее огромными белыми мемориалами и садом. Слева от нас громоздились крепости в их молчаливом великолепии, валы и башни светились в сиянии стратегически расположенных огней.

– Ты не против, – нерешительно спросила Ева, – если мы заглянем к тебе?

Ей нужно было зайти в туалет и вызвать такси – ловить машину было уже поздно. Мы прошли Ситинг-лейн, его странные нагромождения фасадов из стали и стекла и изящных викторианских дверных проемов. Ворота церкви были заперты, сад за ними терялся во тьме. Я провел Еву в свою квартиру, включил свет, чуть стесняясь обстановки. Мне хотелось бы, чтобы ковер был поновее, стены окрашены не так давно, а странный плесневый запах волшебным образом исчез.

– Здесь, – сказала она, зайдя в мою крошечную студию, – очаровательно.

Она положила на стул пальто и сумку, я придвинул себе другой стул. У меня здесь никогда еще не было гостей; мне было проще встречаться в других местах.

– Вина? – предложил я, когда она вышла из туалета.

– Почему бы нет?

Я открыл бутылку самого дорогого вина из моей скромной коллекции – вишнево-красного, итальянского, по ошибке названного «Дольчетто», «сладенькое», немного сухого и терпкого, с горьким миндальным послевкусием. Мы сели за стол у окна, единственного места, где можно было «развлечь» гостей; за окном поднимался темный контур церкви с ее башнями, чуть дальше лил пятно света уличный фонарь. Взяв со стола билет, Ева внимательно его рассмотрела.

– Ты собираешься в Лодердейл? Я там однажды была, очень приятное место.

– Да, встречаюсь там со старым другом.

– Я не слышала об этом квартете… ты знаешь, кто они?

Я покачал головой. Она указала на мой компьютер:

– Можно? – и принялась быстро печатать, не глядя на клавиатуру. – Вот… нет… не то… – и тихо закрыла ноутбук. Рядом с ним стояли нефритовые волы; Ева поставила их на ладонь, погладила изогнутые рога, гладкие носы. – Какие красивые.

– Я нашел их много лет назад. В доме друга.

В комнате, где не было календаря, не было часов.

– Того самого друга? – спросила она. – Того, с которым ты гулял по лесу?

Вино потекло по горлу, разлилось по груди.

– Нет… того друга больше нет.

– Соболезную, – она искренне жалела, что задала этот вопрос.

– Это было давно.

Она легонько коснулась ладонью моего плеча. Почти неуловимый жест, который я всегда буду помнить.

– Я заметил, ты тоже притихла после той песни… – я решил