Севастопольский камень - Леонид Васильевич Соловьев

На полу в красном уголке лежал большой лист картона — недоклеенная вчера Клавдией стенгазета. И хотя Клавдии сейчас было совсем не до стенгазеты, она достала из ящика папку с перепечатанными заметками и карикатурами, постелила чистую бумагу, встала, подобрав платье, на колени. Ей хотелось, чтобы Михаил застал ее за работой — пусть думает, что у нее было сегодня здесь, в красном уголке, дело, а свидание она назначила заодно, между прочим. Но если бы она посмотрела на себя в зеркало, то отказалась бы от своего наивного лукавства: глаза, губы, дыхание — все выдавало ее. Движения были мелкими, бессвязными — кисточка виляла в пальцах, на самую главную цветную карикатуру упала большая капля клея. Клавдия смазала краски, испачкала пальцы, заметку приклеила вверх ногами — словом, дело не ладилось.

С веселым отчаянием, усмехнувшись, она махнула рукой на свою работу, хотела подняться с колен и вдруг замерла, услышав скрип двери и потом шаги по коридору.

Но это были чужие шаги, не Михаила. Кто же? Неужели он прислал ответ, что не придет сегодня? Дверь приоткрылась, первым юркнул в нее сквозняк, закрутил и разогнал по всей комнате шуршащую бумагу, а следом за сквозняком вошел Чижов.

— Здравствуйте, — сказал он и привалился к дверному косяку, заложив руки в карманы, ухмыляясь загадочно и многознающе, с видом презрительного сожаления.

Клавдия молча поднялась с колен, чуть побледневшая. С минуты на минуту может прийти Михаил! Мысли мелькали, нагоняя, захватывая одна другую. Клавдия смотрела на Чижова враждебным, пасмурным взглядом.

— Долго вы намерены здесь оставаться? — спросила она.

Чижов ухмыльнулся.

— Что вам от меня нужно? — крикнула она, угрожающе шагнув к нему. Сжала кулаки, вытянула напряженные руки вдоль тела. — Уходите! Слышите! Идите отсюда! Имейте в виду, сейчас придет сюда Озеров. Если он вас застанет, я расскажу, что вы ко мне пристаете. Вам тогда не поздоровится…

— Как страшно, — ответил Чижов. — Ужасно! Послушайте, Клавочка, вы, пожалуйста, не думайте, что я в самом деле хотел на вас жениться. Вы понимаете… Вы меня ударили, Клавочка… Я вам не понравился…

— Я вас еще раз ударю! — быстро предупредила она. — Лучше уходите.

— Я вам не понравился, — повторил он. — Вы стали разборчивая, Клавочка! — И вдруг его повело длинной судорогой, он сказал, свистя сквозь сжатые зубы: — Клавочка, вспомните! В Оренбурге, говорят, вы были не такая разборчивая, Клавочка. Вспомните… Я ведь все знаю, Клавочка. Вы были не такая разборчивая в Оренбурге…

Все в Клавдии оборвалось — чувства, мысли, она стояла перед Чижовым слепая, глухая, онемевшая. Все краски исчезли с ее лица. Чижов напряженно следил за ней желтыми глазами.

— Ерунда, — сказала она с таким усилием, словно губы ее были склеены. И это слово, рушась куда-то, подобно глыбе, увлекшей за собой град камней, пробудило в ее голове слитный, утомительный шум. Это были не мысли, а только обрывки мыслей, хаотическое смешение воспоминаний, предположений, сомнений — ничего не понять! Медленно, словно бы поднимая гирю, она поднесла ко лбу ладонь, глухо и удивленно протянула:

— Та-а-ак!

— Воды? — услышала она сквозь оцепенение голос Чижова.

И в слитном шуме, что гудел у нее в голове, сразу выделился ясный отдельный звук — отдельная пронзительная мысль. Обожженная этой мыслью, она стиснула зубы, с трудом перевела дыхание.

— Ты сказал? Ты ему сказал?

Опа потеряла контроль над собой, иначе она не выдала бы себя так глупо! Она сразу поняла непоправимость ошибки, когда Чижов ответил, выжидательно растягивая слова:

— Нет, не говорил. Но я могу сказать… Я могу сказать, Клавочка.

Она попробовала пренебрежительно улыбнуться. «Дура, дура! — мысленно кричала она себе. — Что ты наделала! Дура!» Чижов ждал, сосредоточенно наморщив лоб, в его мозгу шла какая-то напряженная работа. Наконец она закончилась. Чижов сказал серьезно, с глубоким удовлетворением, как человек, только что разрешивший трудную задачу:

— Вы боитесь, Клавочка.

Она независимо тряхнула головой, но он только усмехнулся и убежденно повторил:

— Вы боитесь. Я вижу. Вы скрываете, Клавочка.

— Я не боюсь. Вы ошибаетесь… Вы негодяй!

— А сами вы какая? — перебил он. — Вы меня ударили тогда. А сами вы какая?.. Вы хитрая, Клавочка, очень хитрая…

Он мстил за свое унижение, за двухспальную кровать, на которой вместо Клавдии спал Катульский-Гребнев-Липардин.

— Вы боитесь. Я вижу. Вы скрывали, а я узнал. Я все узнал. Вы боитесь… Вы и в тюрьме были…

А по коридору опять приближались шаги — на этот раз Михаила.

— Молчите! Молчите! — зашептала Клавдия, кусая белые губы.

Чижов замолчал, сел на стул. Шаги остановились у двери. Клавдия на мгновение зажмурилась. Когда она открыла глаза, Михаил уже заглянул в комнату и остановился, встретившись взглядом с Чижовым. Потом медленно перевел взгляд на Клавдию, требуя объяснения.

Михаил, конечно, заметил ее взволнованность, растерянность. Клавдия угадала его мысли так ясно и несомненно, как будто слышала их.

— Нет! — сказала она со всей силой страсти и искренности. — Миша, не то! Совсем другое! — она сжала пальцы, закинула голову, умоляя его поверить. — Совсем другое!..

Он смотрел с холодным удивлением. Он никогда не видел ее такой. Пожал плечами, подошел ближе.

— В чем дело? Зачем, собственно, я сюда приглашен? — Он избегал обращения, не зная, как ему называть Клавдию — на «вы» или на «ты». — Я полагал, мы будем говорить без свидетелей.

Последние слова он произнес громко, в сторону Чижова. Чижов уселся поудобнее, вызывающе положил ногу на ногу. Михаил, темнея лицом, подошел вплотную к нему.

— Вам понятен мой намек?

Чижов засмеялся.

— Уйдите! — сказал Михаил. — Вы слышите, я прошу вас уйти.

— Это не ваша комната, — ответил Чижов, торжествуя и наслаждаясь.

— Вы мешаете.

— А мне мешаете вы…

Сдерживаясь из последних сил, Михаил оглянулся на Клавдию. Глаза его умоляли, просили, требовали, напоминали о прошлом. Ему достаточно было только одного сигнала от Клавдии, одного слова — и Чижов со своей улыбочкой, со своими желтыми глазами вылетел бы, проламывая головой двери, увлекая за собой столы и стулья, сокрушая перила крыльца. Михаил уже весь замер в сладком предчувствии, перестал дышать; это было как тишина перед взрывом, когда палец уже на кнопке. Михаил глазами заклинал Клавдию. Она слышала его мысли: «Ну, скажи!.. Ты не должна так мучить меня! Ты видишь, как он гнусно развалился, как мерзко он ухмыляется. Скажи!» И всем сердцем, глазами, пылающим лицом Клавдия отвечала: «Да, да!» Но словами сказать ничего не могла: одновременно с горячим, бурным взглядом Михаила на нее был устремлен желтый взгляд Чижова — уверенный, торжествующий, наглый, и она цепенела. «Ну что же, скажи попробуй!» —