Дочки-матери - Юрий Николаевич Леонов

рассказывать сны и верила в их вещий характер, словно какая-нибудь бабуся. Подмечала, когда сходились приметы. А однажды, увидев, как я наскоро пришиваю на рубахе пуговицу, сказала враспев, путая русские слова с украинскими, что перед тем рубаху следует непременно снять с себя, иначе всю память пришью. К чему?.. Столь несуразным показалось предостережение, что я фыркнул, и Кристя, сверкнув глазами, не удостоила меня больше ни словом.

В ту пору я дичился Кристи, робел перед ее красотой, держался молчуном и букой. И когда мама в шутку сказала, будто я влюбился в соседку, это обернулось такой обидой, что мы едва помирились.

С братьями отношения наши складывались гораздо проще. Было у них не увлечение, а врожденный зуд ко всякого рода плотницкому инструменту, унаследованный, как видно, от папаши, человека сухощавого и до крайности молчаливого. Я тоже заразился плотницким рвением, и мы пилили, резали да тесали все деревяшки, что под руку попадали: ладили лопатки да полочки, правили городьбу, не без ущерба для нее, ибо отходы шли в дело, выстругивали пистолеты с резинками, стреляющие все теми же проволочными пульками… А между разговорами я узнавал, что топор по-немецки будет дас бейл, братан — дер брудер, дурак — дер думмкопф — глупая голова… Чудной язык, этот немецкий: то дер, то дас перед каждым словом.

Однажды мы только встретились с братьями, как щелкнула соседняя калитка и мимо нас длинной тенью скользнула Кристя. Что-то куцее, несуразное было в ее обличье, заставившее нас умолкнуть. Марлевая косынка обтягивала голову так кругло, словно под ней ничегошеньки не было. Мы огорошенно смотрели вслед Кристе, а она, нагнув голову, похожая на арестантку, длинно вышагивала мимо глазастых изб.

— Совсем лысая. Тиф, — испуганно сказал Волька. Даже оглянулся назад, словно собираясь бежать от такой напасти. Но Ричард рассудил иначе:

— Не-е, тиф другой. Там ряшка — во! — обхватил он ладонями узкие скулы. — И глаза красные, как у кролика… Воши ее заели.

Все взбунтовалось во мне от слов, будто бы обращенных к грязнуле. Как это воши заели, если частый гребень уже не брал их, одни гниды оставались. Еще бы чуть-чуть свести их — и не изуродовала бы себя Кристя. Я был уверен, совсем немного не хватило терпения у Кристи, и оттого особенно горько было смотреть в ее согнутую спину и слушать про этих проклятых вшей.

Не помню, какие слова сорвались в ту минуту, кого хлестал я ими: накожных въедливых паразитов или трижды ненавистных фашистов, которых звал немчурой — они слились для меня в одно, неистребимое, черное, не дающее житья людям. Помню только, как после тех слов померкли лица братанов и ускользающе-чуждыми стали их взгляды.

— Вы чего? — спохватился я, уловив эту враз возникшую отстраненность.

— Так, — сказал Ричард и замолчал, вперясь поверх моей головы в пустоту улицы. Потом как-то странно похвалил меня: — Молодец, громко говорить умеешь. — И снова умолк. Какая уж тут похвала, когда голос у старшего совсем чужой стал и грубый.

— Да ну вас к лешему, — отмахнулся я от всей недоговоренности. — Чего уж сказал-то такого обидного? Ну чего?

Ричард вопросительно посмотрел на братана, а Воля, склонив набок лобастую голову, вгляделся в меня. Удивительно было обоим, что не разумею я столь очевидного для них.

— Мы, может, больше, чем ты, имеем к фашистам. Понял? — Я согласно кивнул Ричарду. Чего же не понять? — Только все в себе, привычка такая, прости… Ты сосед Кристи, и мы соседи. Мы приезжие, и она. Она тоже наша Кристя, а не только твоя, не можешь так думать… Знаешь, как голодала она в городе? Золото давали ей за эти косы. А она: «Красотой не торгую!»

— За неживые — золото? — поразился я.

— Да, у кого своих волос нет, чужие пристегивают. За такие косы знаешь сколько буханок отвалили б…

— Все равно б не продала, — убежденно сказал я. — Она слово дала.

Вечером, взбивая в бутыли снятую сметану, я услышал от матери, что Кристю приняли на работу в казеиновый цех — работа там чистая, и платят побольше. А косы… жаль, конечно, но что поделать, волосы не голова — отрастут, войне-то еще конца не видно. У людей такое горе вокруг, что красоту ли оплакивать. Мама говорила так убежденно, что и мне передалась ее рассудительность. Бутылка заходила в руках спокойней, размеренней…

А вскоре к нам постучалась Кристя. Я глянул на голову ее, ужавшуюся вдвое, и все разумные речи показались такими фальшивыми. Словно б вовсе и не Кристя стояла посреди горницы, а чужая, наголо обритая женщина, то и дело поправляющая косынку, из-под которой белесо взблескивала незагорелая кожа. И в этом заученном жесте, и в колючести глаз жило смятенное беспокойство, напряженное ожидание чего-то, неминуемо должного произойти. Ожиданием этим переполнены были вздрагивающие губы с темной строчкой пушка над ними.

— Погадай, — попросила Кристя, — на него… Нет, трохи на менэ погадай… Или как?.. Давай уж зараз на него, на Митю. Звини, може, не вовремя я?..

Не хотелось маме гадать в этот вечер, по рукам было видно, как лениво шарили пальцы в ящике стола, отыскивая замусоленные, побелевшие на уголках карты, как долго перебирали и перетасовывали их без нужды. «Нет настроения», — отговаривалась в таких случаях мама, но Кристе она не смогла отказать.

Гадали уже в густых сумерках, при свете керосиновой лампы. Она чадила, давая свет трепетный и неровный. С лежанки печи мне хорошо видна была только смолистая желтизна стола да две склоненные головы. Все остальное таилось в глубоких провалах теней. Я очень боялся, что фитиль в лампе совсем задымит и мама пошлет меня в сарай за керосином. А мне так хотелось именно сегодня увидеть все гадание до конца.

Помнится, пришло ко мне странное ощущение, будто я, лежа наверху и вперясь взглядом в карты, тем самым тоже как бы колдую, действую на них: дух на дух. У них — свой, у меня — свой, внушением называется. В картах я не разбирался совсем, но точно знал, что самые тяжкие несчастья приносит одна из них — туз пик. Вот его-то я и подкарауливал, свесив голову с печи, чтобы, вовремя зыркнув, приказать в уме: «Пошел вон!» Ляжет он тогда в сторонку от трефового короля, и сразу успокоится Кристя.

Мама доставала карты по одной и клала их не сразу, а с разбором, то на одну, то на другую сторону. Движения завораживали взгляд своей монотонностью. Голос журчал еле слышно, на одной ноте. И Кристя так же размеренно кивала головой, во всем соглашаясь с мамой.

На печи было тепло и душно, пахло