Библиотека счастливых - Кали Кейс

– Давно вы втроем не собирались? – это она обращается к Карине и Леонару.

Вивианна не представляет себе, какое осиное гнездо только что разворошила. Бастьен уткнулся в свою тарелку, Леонар поперхнулся красным вином. Карина поджимает губы, но все же отвечает:

– Года три примерно, да, папа?

– Так долго? Ты уверена?

Бастьен, до тех пор молчавший, грустно подтверждает:

– Да, я хорошо помню, потому что это было сразу после бабушкиной смерти…

Все прочие разговоры стихают, за столом воцаряется молчание, общее внимание приковано к семье Леонара. Атмосфера делается тягостной, как будто над праздничным столом нависла серая туча, как будто его окутала пелена тумана.

– Может, выпьем шампанского? – Мама пытается обезвредить готовую взорваться бомбу.

Хлопает пробка. Никто не отвечает.

Через несколько секунд Лионель, пытаясь ей помочь, подставляет бокал и жизнерадостно откликается:

– С удовольствием!

Он старается как может, но этого недостаточно, чтобы разрядить обстановку. Леонар залпом допивает свой бокал и севшим голосом, в котором слышатся печаль и затаенная обида, признается:

– Когда вы уехали, я потерял все.

И поезд уже не остановить. Карина откладывает нож и вилку, пронзает отца взглядом, и у нее вырываются слова, которые она, наверное, слишком долго держала в себе:

– Это ты, папа, сделал все, чтобы мы уехали. Не хотел, чтобы мы тебя навещали, перестал подходить к телефону. А когда мы все-таки приезжали, ты вообще рта не раскрывал и смотрел в пустоту. Мы для тебя перестали существовать, ты замкнулся в своем горе и нас просто не видел. Бастьен мечтал поехать в Париж, поступить в университет, а ты не желал с места сдвинуться, ты даже и жить не хотел. Без мамы ты превратился в призрак.

Он не отвечает.

– Ты помнишь, когда в последний раз поздравлял меня с днем рождения? А Бастьена? Ты хоть даты помнишь или забыл их, как забыл нас самих? Ты получал мои бесчисленные письма, приглашения приехать в Париж? А в прошлом году, когда Бастьену исполнилось двадцать, я послала тебе билеты – ты их получил?

Он молча встает и уходит в свою комнату. Карина провожает его мрачным взглядом. Молчание застывает, как бетон, и никто не смеет пошевелиться. Из комнаты доносится шорох, как будто Леонар тащит что-то по полу. К тому моменту, как он появляется снова, с двумя коробками, кажется, что прошла целая вечность. Леонар ставит их на стол, открывает одну и дрожащими руками вытаскивает то, что в ней лежит.

– Вот они, ваши письма. Я их все сохранил.

– Ваши письма? – переспрашивает Карина, похоже, она ничего не понимает.

Бастьен смотрит на мать и прерывает наконец молчание:

– Мне тоже хотелось писать дедуле. Я по нему скучал…

Карина, не выдержав, всхлипывает, по щеке у нее катится слеза. Собравшись с силами, она снова обращается к отцу:

– А хоть внуку своему ты отвечал?

Леонар опускает голову.

– Так я и знала, – шипит она.

– Твой день рождения восьмого ноября, Бастьена – двадцать второго сентября.

Теперь он открывает вторую коробку и вытаскивает письма, книги и еще что-то в подарочной бумаге.

– Я писал вам открытки и покупал подарки… на каждый день рождения. Но ни разу не решился их отправить, все они здесь. Для Бастьена и для тебя. Возьми, пожалуйста.

– Не знаю, что и сказать тебе. Ты хоть понимаешь, что этим всего не поправить? И тем более не восполнить твоего отсутствия…

Тишина. Потом Карина снова начинает говорить, и в ее голосе пробивается волнение:

– Почему, папа?

Леонар наконец решается поднять на нее глаза, плечи его опускаются, он весь как-то сжимается и шепотом отвечает:

– Когда я смотрю на тебя, то вижу перед собой твою маму.

– А это плохо? Тебе могло бы казаться, что она снова рядом, ты мог бы любить хотя бы то, что видишь во мне от нее.

– Не получается… я все еще слишком по ней тоскую. Прекрасно понимаю, что ты ни в чем не виновата, но когда ее не стало, моя жизнь замерла…

– Мама была замечательной женщиной, доброй, великодушной, она всегда делала все, чтобы мы были счастливы. Ты – ее полная противоположность. Ты эгоист. Я потеряла маму, мой сын потерял бабушку. А ты даже Бастьена отталкиваешь, в голове не укладывается. Пойдем, милый, незачем нам здесь оставаться. Спасибо всем за этот вечер, ужин был очень вкусный.

Они встают из-за стола и через минуту покидают дом, оставив у всех ощущение, будто столовая опустела, и привкус горечи.

Мама и Вивианна подходят к Леонару, последняя берет его за руку, первая наливает выпить:

– По-моему, самое время спеть! – говорит мама.

– Да! Споем «Ангелы, к нам весть дошла», – подхватывает Вивианна.

Я ставлю диск с рождественскими гимнами и возвращаюсь к остальным в надежде, что наш смех и наша доброжелательность помогут Леонару справиться с этим испытанием и с огорчением.

И в самом деле, после второй бутылки шампанского и безумного хохота – потому что Камилла с Вивианной отчаянно фальшивят и перевирают слова, – тягостное чувство рассеивается окончательно, всем снова легко и весело. Я расслабляюсь… то есть едва я успела расслабиться, как Лионель наклонился ко мне и прошептал:

– Может, пойдем прогуляемся?

У меня сердце замирает, в животе все обрывается, но я киваю, и мы направляемся к двери, надеваем пальто, заматываемся шарфами. Воздух такой холодный, что дыхание перехватывает. Мы молча идем рядом, смотрим на волны и на темное небо. Лионель заговаривает первым, и я чувствую на себе его взгляд, когда он спрашивает:

– Ну, как ты?

– Получше…

– Это заметно, ты выглядишь умиротворенной.

– Так и есть. Мне лучше. Все лучше и лучше.

– Потому что ты отдалилась от меня? От нас?

– Главным образом потому, что я начинаю понимать – несмотря ни на что, жизнь не закончилась.

Я наконец осмеливаюсь поднять на него глаза, и он робко улыбается мне. Я не могу устоять перед его улыбкой, впервые за долгое время мне хочется поцеловать Лионеля. Но для этого еще слишком рано, я не смею к нему приблизиться, его тело так давно стало для меня чужим, что пугает, и я шагаю дальше.

– А ты как?

– Неплохо. Я скучаю по тебе, мне не хватает «нас». И стало больно, когда я наткнулся на ту коробку, столько всего вспомнилось…

У меня сжимается сердце. Снова открывается рана – медленно, как будто скальпель входит в мою плоть, сантиметр за сантиметром ее разрезая, и я прикусываю губу, чтобы не разреветься, вспоминая вещички Колин.

– Не надо