Письмо из аппаратной - Андрей Андреевич Калашников

Он уже не слышал звук выстрелов, в ушах стоял гул. Лоб сморщился, мышцы напряглись, исказив лицо странной гримасой необратимой решимости. Все произошло быстро и одновременно медленно. Патроны вылетали один за другим, их было не счесть. В отголосках сознания проносились и тут же исчезали молниеносные образы Чутова, Лизы, Скворцова, Боровика.

И вдруг все закончилось – Пронин разрядил полный рожок.

Повисла гробовая тишина. Только дымок из дула автомата волнисто поднимался вверх, да поднятая выстрелами дорожная пыль стояла в воздухе. Не было слышно ничего, все замерло. Ни птиц, ни разговоров солдат, ни команд капитана, ни звуков заряжаемого оружия. Даже деревья в лесу, казалось, застыли в немом молчании. И тучки над головой на секунду перестали плыть по небу. Время остановилось.

– Рядовой Пронин стрельбу закончил… – Пронин выдохнул и отер рукавом пот со лба, положил автомат.

Ласточкин смотрел на него, и теперь его лицо не выражало никаких эмоций. Только легкая ухмылка как будто просилась на его губы, но он не позволил ей выйти наружу. А может быть, показалось.

– Это залет, боец, – спокойно сказал он, когда дым рассеялся. – Вынужден буду доложить вашему командиру.

Все случилось так, как Пронин и предполагал. В наряд по клубу его больше не назначали. Но в остальном все обошлось устными замечаниями: ничего критического он не сделал. И никому не хотелось связываться с бойцом, чей срок службы подходил к концу, все время и внимание было приковано к молодым.

От Лизы не было никаких вестей, да и откуда им было взяться. Здесь, внутри стен части, он все еще был изолирован. И оставалось только сидеть в аппаратной и ждать. Или сидеть в роте и ждать. И провожать своих товарищей домой.

Часть сослуживцев Пронина прибыла на космодром из других уголков страны и раньше них с Чутовым. За две недели убыл в родной Мурманск Слава Северянко. Еще через несколько дней вместе провожали Костю Локтева в далекую Сибирь.

Чутов растрогался. Из окна аппаратной они с Прониным смотрели вслед Косте, проходящему через КПП и удаляющемуся от ворот части. Они лишь стояли и долго махали ему рукой, пока он не скрылся совсем, может быть, навсегда. Но все-таки он оставался в их сердцах. Он был теперь частью их жизни, а они – его.

Последняя неделя была самой мучительно долгой, пожалуй, за все время службы – она тянулась вечность. И каждый день становился все длиннее. Грустными глазами смотрел Пронин на Чутова, а тот все тешил себя и товарища разными байками, старался не давать грустить. Но оба они понимали, что эти рассказы и сплетни – лишь способ ненадолго отвлечься, и они не избавят от этой надвигающейся тоски.

В последнюю ночь дежурства в аппаратной Пронин мысленно прощался с ней и со всем, что его здесь окружало. Каждый угол был знаком, каждый скрип дверцы ящиков с аппаратурой. Он проходился по комнате, останавливался, вспоминал, ощупывал разные предметы. Особенно долго стоял у окна, положив руку на подоконник, пытаясь ощутить какую-то другую, незримую связь с этим местом, существующую на уровне, недоступном человеческим органам чувств, но все-таки улавливаемую нами иногда – разумом и сердцем.

Чтобы чем-то себя развлечь, Пронин решил вынести стопки скопившейся в аппаратной макулатуры. Неожиданно среди старых бумаг он наткнулся на письмо Каруззо, вероятно, выпавшее из ящика стола и по ошибке заброшенное в стопку на выброс. Пронин посмотрел на него и небрежно сунул в карман: «Потом решу, что с ним делать».

Но он знал его наизусть, оно было слишком коротким и несложным для запоминания. «В остальном – без новостей». Эта сухая фраза резала, как и другие. «А вот у меня теперь много новостей, Витя, – мелькнуло в мыслях Пронина. – Только нужно ли оно тебе?» И он побрел из аппаратной в сторону лестничного марша.

На проходной его окликнул знакомый глуховатый голос:

– Ого, Пронин! Так ты еще здесь? – из одной из дверей первого этажа неожиданно вышел Боровик.

– Так точно, товарищ майор! – Пронин выпрямился и вскинул руку к виску.

– Вольно! Не надо этого… – сухо произнес майор, махнув рукой. – Когда домой?

– Послезавтра, товарищ майор.

Боровик задумчиво опустил глаза и угрюмо уставился в пол.

– Послезавтра… – пробормотал он. – Выходит, в последний раз видимся с тобой. Не думал тебя уже застать.

Он помолчал, и Пронин вдруг подумал: удивительная штука – перед ним словно был другой Боровик. Словно снова тот, которому он вручал штабной пакет от Опорина, – беспечный, немного уставший, даже почти добрый.

– А ну-ка пойдем, поможешь мне напоследок кое с чем, – поднял глаза майор. – Что у тебя здесь?

– Да так, всякое барахло… – Пронин чуть приподнял коробку.

– Поставь пока здесь, – Боровик уже шагал куда-то по коридору. – Пошли.

Майор привел Пронина в дальнюю комнату, в которой Пронин ни разу не был. «Ба-а! Сюда никто не заходил, наверное, лет двести, может, и больше», – мелькнула мысль. На длинных полках древних как мир стеллажей лежали архивы – запечатанные коробки со старыми личными делами, связанными ссохшейся от времени веревкой.

– Бери вот этот ящик за один край, я за другой, – Боровик указал на тяжеленный дощатый ящик, который одному ему было не дотащить. Даже сейчас майор не упускал возможности поработать, что-то сделать, навести порядок.

– Что там, товарищ майор? – поинтересовался Пронин.

– А? – майор глянул на него, берясь за ящик со своей стороны. – А, это… Да так, тоже барахло разное… Надо уничтожить за древностью лет, так сказать… Осторожно, не оступись!

Больше Пронин не стал расспрашивать. Он знал: Боровик не скажет. Они отнесли старый ящик за здание, где стояли мусорный контейнер и полуобгоревшая бочка.

– Ставь сюда, – сказал майор, когда они подошли почти вплотную к контейнеру.

– Может, сразу в контейнер, товарищ майор?

– Нет, – майор встал, чтобы отдышаться. – Такое в контейнер нельзя, как твои бумажки. Надо это сразу сжечь.

И он достал коробок спичек из кармана брюк.

– Бросай сюда потихоньку, – Боровик разжег огонь внутри бочки.

Пронин стал неспешно перебирать папки с личными делами и подкармливать прожорливое красное пламя ветхими листками пожелтевшей бумаги.

Это были сплошь исписанные ровным канцелярским почерком страницы. На некоторых сохранились фотокарточки. Чужие люди, их судьбы, запечатленные на листах бумаги, летели в огонь.

– Ты, Филипп, стал тише… – Боровик подобрал обгоревший край одного из листков, выпавших из бочки, и аккуратно сунул обратно.

Пронин молчал, не зная, что ответить.