День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

Ефросинья Капитоновна слышала, как Игорь в дыму воду цедил, как выплескивал. Как потом тряпкой какой-то стукал, шлепал. Волновалась, боялась, переживала.

Видно, залил-таки огонь, потушил. Ой, молодец. Открыл окно, дым выпустил.

— Ерунда, — сказал. — Полотенце сгорело и обои немного. Ничего, теть Фрось. Если ругаться будут, я маму попрошу, она им новое полотенце даст.

А Ефросинья Капитоновна к стене качнулась. Рукой задержалась и говорит:

— Надышалась я, видно, внучек. Боюсь, упаду.

— Давайте за меня возьмитесь, теть Фрось. Отведу.

— Будь добреньким, милый.

Игорь неловко старушку обнял, плечи подставил, чтобы сама держалась, повел.

— Что? А? Что случилось? — высунулась соседка, что всегда взаперти сидела. — Горим?

— Все уже, — сказал Игорь. — Сковородку сожгли. Ерунда.

— Врешь небось?

— Вот еще. Сам тушил.

— Скажи честное пионерское.

— А вы, что ли, бежать собрались?

— Ну да.

Игорь рассмеялся и сказал:

— Честное пионерское.

— Что это с ней, с Фросей?

— Да дыму наглоталась.

Привел Игорь Ефросинью Капитоновну в ее комнату, уложил на тахту.

Пока форточку открывал, Ефросинья Капитоновна уже тихо всхрапывать начала, уснула.

3

Вечером заскандалили. Соседи дружно Софью ругали, требовали возмещения и еще чтоб Ефросинья Капитоновна больше у них не жила.

Лишь мама Игоря одна защищала Ефросинью Капитоновну и Софью. Говорила, если вы такие бессердечные, я готова сама все исправить за свой счет.

Но ее плохо слушали. Сами говорили.

Горячо спорили. Долго.

А потом, когда устали и ужинать разошлись, Софья, разгоряченная, стала брату звонить. Телефонный аппарат в коридоре стоял, общий.

— Мать забирай, — сразу сказала.

— Среда только. Ты чего?

— Все равно. Она тут квартиру сожгла.

— Совсем? Или что-то оставила?

— Выгоняют ее. Соседи.

— Не имеют права. Она твоя мать.

— Между прочим, и твоя тоже.

— Уговор, сестрица. Неделя. В воскресенье возьму.

— Будь человеком, Коль. У тебя хоть квартира отдельная.

— Да брось ты нюни пускать. Всем тяжело.

— Какой же ты сын, — рассердилась Софья.

Коля сказал:

— Потише на поворотах.

— Знать тебя не хочу.

— Это пожалуйста.

— Вот сейчас возьму и привезу ее к тебе.

— Не выйдет. Запрусь и не пущу.

— Не пустишь, да?

— А чего мне? Уговор дороже денег. Не пущу.

— Ну я ее тогда на вокзале брошу.

— Бросай.

— И не стыдно тебе, да? Сын называется.

— Ладно стыдить-то. Тоже мне нашлась.

— Ну все, Коля. Не проси теперь, чтоб Антип тебе ботинки чинил.

— Напугала. Тогда и ты не проси, чтобы моя Машка тебя к зубному устраивала.

— Ох и гад же ты все-таки. Ох и гад.

Коля сказал:

— Сама не лучше, — и трубку повесил.

К этому времени Ефросинья Капитоновна выспалась, встала. И чувствовала себя лучше, чем давеча утром. У двери стояла, не выходила, в щелку слушала, как дочь с сыном говорит.

Когда Софья трубку на рычаг швырнула, отошла от двери и на стул свой виновато села.

Ждала нагоняя от Софушки. Антип отбушевался уже, слег, сморил его хмель.

А Софушка вошла, села на тахту и лицо руками закрыла. Расплакалась.

И долго плакала, горько.

Ефросинья Капитоновна подойти было хотела, успокоить, повиниться, да передумала. Вспыхнула б Софушка, ругаться б сызнова начала, гневаться. А так, может, и скорей отойдет. Переживать перестанет.

Сидела Ефросинья Капитоновна на стуле своем, смотрела, как дочка плачет, и все корила себя, ругала, что зажилась. Нехорошо это — понапрасну землю топтать. Только помеха всем.

Надо бы умереть, надо. А как? Сил нет, вышли. Ни жить сил нет, ни умереть. Беда. Горе. Что тут сделаешь? И помочь никак нельзя. Ни людям не нужна, ни богу. И отчего это так, а?

4

На другое утро, в четверг, когда в окошко на птиц смотрела, все вспоминала. Подружку свою давнюю… Как ее… Люба, Люба звать, Травникова. Или Малинникова. Или нет, Грибникова. Что-то лесное. Люба, Люба… а… Опушкина, да. Люба Опушкина. Любовь Прокофьевна. Вспомнила, слава богу. Подружка, добрый, славный человек. Как она там сейчас? Одна ведь.

Звонила как-то, приглашала. Одной скучно мне, вот слова ее, приходи, сказала, Ефросиньюшка, поместимся, комнатка хоть и маленькая у меня, да ничего, приходи жить, вместе старость пережидать будем.

Когда ж было-то? Год назад? Или два? Три?

Совсем времени счет потеряла.

Видно, напрасно я ей тогда отказала. Люба, Люба Опушкина. Любовь Прокофьевна… С детьми, мол, останусь, сказала. Свои ведь, кровные. Ну, пойду. Навещу.

Собралась и пошла. Долго плутала. Позабыла все. Однако люди добрые подсказали. Переулок нашла.

А какой дом, не помнит. Как будто этот. А может, и тот. Дома-то еще казенные, одинаковой вышины.

Этаж вспомнила, третий, высоко подниматься. А вот дом какой? Стала прохожих спрашивать, не знает ли часом кто, где Опушкина живет. Любовь Прокофьевна. Никто не знал.

Решила так счастья попытать, наудачу в ближний дом зайти, там спросить.

Зашла. На третий этаж поднялась. Отдохнула, постояла на площадке и в дверь позвонила.

Нет, сказали ей из-за двери, такой здесь нет, вы, мол, бабушка, ошиблись.

Вздохнула Ефросинья Капитоновна горько и ушла ни с чем.

Внизу на улице постояла, еще погадала, какой же дом. Другой выбрала.

Опять поднялась, опять позвонила.

И здесь ей сказали, что Опушкиной, мол, не знают и никогда не слышали о такой.

Отчаялась Ефросинья Капитоновна. Видно, уж не судьба найти. И туда-сюда по лестнице устала ходить.

Хотела было назад дорогу спрашивать, а потом передумала. Обождать решила домой возвращаться, еще один дом проверить. Такую даль шла — жаль попусту уходить.

Вдобавок и дом, что теперь выбрала, показался ей в точности таким, где Люба жила. И дверки в подъезде одной нет, и камень ступеньки знакомо обкрошен.

Постояла, отдохнув, сил накопила и снова по лестнице вверх пошла.

Дошла, позвонила.

— А, Опушкина, — сказали ей здесь, — Любовь Прокофьевна? Как же, как же, знаем. Только она, бабушка, умерла прошлым летом.

— Умерла? — переспросила Ефросинья Капитоновна.

— Да, умерла.

И дверь закрылась.

— Умерла, умерла, — зашептала Ефросинья Капитоновна, не веря, и качала головой. — Умерла. А мне не сказали. Умерла. Живу и не знаю. Прошлым летом. Год назад. А я живу и не знаю. Люба. Люба Опушкина, подружка милая. Любовь Прокофьевна. От чего-то умерла, умерла.

Забывшись, опустилась, села на холодную ступеньку. Рукой взялась за витой металлический прут лестницы, а голову набок склонила, щекой к руке. Закручинилась.

— Подружка милая, умерла. Люба Опушкина. И где схоронили, не знаю. Может, на могилку б сходила когда. Нет, не дойду. Нынче далеко хоронят… Люба, Любонька, подружка ты моя милая, славная, умерла…

Хотелось Ефросинье Капитоновне погоревать, как в старину, в плач удариться, откричать подружку голосом громким.

Да что-то слабость