Непрощенная - Альберт Анатольевич Лиханов

— Прости меня!

И ещё попросила:

— Обмой меня.

Умерла она почти сразу, точно ждала Алёнушку, и оказалось, что учительница совершенно одинока. Яму выкопал, чертыхаясь, какой-то деревенский пьянчужка за скромный гонорар в одну бутыль, припасённый на этот случай усопшей, а Алёнушка, как сумела, обмыла покойницу в её же кровати, не испытывая ни страха, ни отвращения. Сердце её ни разу не стукнуло как-нибудь по-особенному, и она подумала о себе, что вот, совсем стала не похожа на себя прежнюю.

Потом умерла Евдокия Мироновна, и её обмыла Алёнушка. Похоронили её в селе, неподалёку от учительницы Ольги Петровны и уж совсем далеко от Софьи и Сары.

Много, ох, много народу перемёрло за войну, и могилки двух забытых учительниц сравнялись, поросли травой, в которой, к своему удивлению, Алёна рассмотрела ярко-красные ягодки лесной земляники, которые будто звали, даже, требовали сорвать их и порадоваться их сладости. Но Алёна знала — с могил ягод не срывают, какими бы они ни были прекрасными. И не едят.

Сёму и Машу отправили в интернат, они исчезли в водовороте послевоенной жизни, и Алёнушка осталась совсем одна в своей пустой деревушке.

5

И всё же однажды случилось в её жизни нечто невероятное. К ней приехала тётя Поля, Полина Степановна! Да не одна. Были с ней Степан, сын её собственный, оставшийся живым, дочь Зиночка, тоже в полном здравии, и ещё один человек, по имени Сергей.

Этот взрослый, сединой охваченный мужчина, объяснила тётя Поля Алёнушке, с лихвой бед отведал: воевал, попал в плен, сбежал каким-то манером к своим, но был осуждён, попал в штрафбат, где проявил храбрость, получил даже орден, но теперь, после войны, мыкается, и всё потому, что дом его родителей, — а он в том же селе был, где живёт Полина Степановна, — сгорел. Сергей бы, может, и готов новый отстроить, но не с кем — никак не найдёт свою голубку.

В конце концов, Полина Степановна призналась Алёнушке в лесочке у папенькиной могилки, к которой они пришли вдвоём, что и всю эту экс-педицию-то она затеяла к тому, чтобы Алёнушка и Сергей познакомились, сошлись, раны свои военные залечили, да и стали бы жить далее, как полагается всем нестарым ещё людям.

Алёнушка смотрела на неё не мигая. Довольно холодно, неприветливо смотрела. Спросила, отворачивая взгляд:

— А как же Лизанька?

— Ну, вот! — огорчилась тетя Поля. — Ей про Фому, а она про Ерёму! Ты ведь речку повернуть не можешь против течения! Нет! Даже самый малый ручеёк! Так и жизнь, Алёнушка! Что было, то прошло, и прошедшего не воротишь.

Помолчав, почти крикнула:

— Да и не надо! Ни тебе, ни мне нашего прошлого! Давай оставленное нам доживём! Как Бог подаст!

Алёна только спросила:

— Так это Он мне подаёт? Сейчас-то? Или ты, тётя Поля?

— Он! Моим желаньем тебя спасти!

Обратно к дому шли, обнявшись, и тётя Поля, Полина Степановна, дипломированный ветеринар, купала Алёнушку в словах утешительных, мирных, обнадёживающих. И всё пошло-поехало как будто потихонечку-помаленечку. Вечером накрыли они с тётей Полей стол в Алёнушкином доме — гости-то расположиться тут не пожелали, попросили согласия остановиться в опустевшем доме, где Клавушка жила со своими детками да мамой Евдокией Мироновной, — теперь уж Алёнушка притворила крепкой дубинкой дверь соседского подворья, скотинку оставшуюся к себе пристроив.

Оказалось, Сергей-то ещё и гармонист. Вечером, когда отужинали, и тётя Поля увела выросших детей своих на ночлег, а Сергей негромко, но ладно, душевно даже поиграв, завёл с Алёной разговор по существу.

— Меня, — сказал, — Полина Степановна долго склоняла поехать к вам, познакомиться, да и посвататься, что уж таить! Но я всё упирался. Не верил в её слова. А теперь увидал вас, и в душе её благодарю.

— Не торопитесь, — тихо ответила Алёнушка.

— Да мы же серьёзные люди, — ответил Сергей, взрослый, намного старше Алёны, мужчина. Побитый сединой, тоже своё испивший, не пристроенный, горький, видать, человек. Горький, а всё же наивный.

— Алёнушка, — гнул он своё, — нет у нас на ухажерство времени. Сватаюсь к вам. Выходи, — перешёл на ты, — за меня.

— Погоди, погоди, — сказала ему Алёна.

— Чего годить-то! — засмеялся он. — Все свои годы уж перегодил!

— Ну, а что ты скажешь, милый человек, — как можно ласковее проговорила Алёнушка, — если я сообщу тебе, что была женой немецкого солдата? Что с немцем жила?

Сергей всё это время тихо, чтоб разговору не менять, наигрывал на своей поношенной, видавшей виды, гармошечке. И тут, при словах этих Алёниных, гармошечка вдруг застонала одной нотой, как будто заплакала, заскулила, да и оборвалась.

Сергей сидел, голову опустив, и, не поднимая глаз, сказал растерянно:

— Полина говорила, что вы в концлагере были... В Германию вас угнали...

Потом всё-таки хватило сил у него глаза в глаза Алёне поглядеть. Сказать:

— Прости!

6

Если не поленитесь, то считайте...

В год, когда кончилась война, осенью, Алёнушке исполнилось семнадцать лет, а умерла она шестидесятилетней. Учиться дальше она не стала — десятилетка находилась далеко от дома, в райцентре, добираться туда было невозможно, переехать, чтобы снимать угол, — дорого, да ведь она и не работала — жила собственным хозяйством. Ей удалось получить паспорт — на основании справки о плене, да и то — столько она объяснений дала в разных кабинетах этого самого проклятого райцентра, что почти всякий раз домой бегом бежала, не дождавшись порой попутной машины.

Объяснять всё, что и как случилось с ней в войну, она не могла, а ещё больше — не хотела. Так её и оставили в покое: частница, одинокая, занимается подсобным хозяйством, тем и живёт. Позже дали грошовую пенсию.

Немногие забредавшие в деревушку люди, — всё больше жители ближнего и тоже умиравшего сельца, — удивлялись опрятному виду стареющей женщины, её приветливости ко всем без разбору и ещё тому, что она вставляла в свою речь немецкие словечки: “данкешён” — спасибо, “их либе” — я люблю или ещё что-нибудь такое. Пустили слух, что это она в плену умом повредилась, — ну, можно ли улыбаться-то всякому встречному-поперечному, водички предлагать, а то и молочка.

Эх, люди! Да это же просто знак того,