Парижанки - Мариус Габриэль

— И какие же у вас самые свежие ощущения?

— Например, сегодня утром я судил человека за торговлю на черном рынке.

— Вы юрист?

— Судья.

— Вы довольно молоды для судьи, — заметила она.

— Полностью с вами согласен. Мне еще тридцати трех нет.

Арлетти было почти сорок три, но об этом она промолчала.

— Тогда, полагаю, мне следует поздравить вас с быстрым продвижением по службе.

— О, моя юрисдикция распространяется только на люфтваффе, — возразил офицер. — Парень, которого я утром судил, был нашим поваром. Он перепродавал картошку и капусту французским гражданским.

— И какое наказание вы ему назначили?

Немец задумчиво почесал щеку.

— В моей власти было отправить его на фронт. Если бы он спекулировал трюфелями, фуа-гра и икрой, то будьте уверены, я именно так и поступил бы. Но в картошке и капусте есть что-то обезоруживающее. Поэтому я всего-навсего сослал его в казармы на месяц. Только потом я узнал, что у него в Линце остались жена и двое детей. Негоже подставлять семейного человека под британские пули. Как видите, в моей медлительности по части формирования мнений есть своя польза. — Он взял в руки нож и вилку. — Так мы будем есть эти трюфели?

— По-моему, нам следует исполнить свой долг. — И Арлетти раскрыла пергамент, вдохнув густой аромат блюда.

— Во французской кухне определенно есть свои странности, — заметил сосед, следуя ее примеру. — В отеле «Ритц» нам подали камамбер, а его стоило бы запретить Женевской конвенцией.

— Вы ужинаете в «Ритце»?

— Я там живу.

Это явно указывало, что он обладает достаточным весом и связями с командованием. В «Ритце» останавливались только представители верхушки немецких властей.

— Там должно быть очень удобно, — сказала она с некоторой иронией.

— Если не считать упомянутый набор сыров. Своего рода Сопротивление, если вам угодно. Его таскают на тележке по всему ресторану, кося немецких офицеров направо и налево.

Она улыбнулась против воли.

— Да, в аромате спелых французских сыров угадывается гумно. Но без плесени не было бы ни рокфора, ни камамбера, ни бургундского, ни бордо.

— Ах да, «благородная гниль», блистательное разложение. — Он положил в рот сразу весь трюфель и стал задумчиво его жевать.

— Что скажете? — спросила Арлетти, наблюдая за тем, как взгляд соседа изменился, словно обратившись внутрь.

— Похоже на комок земли, — произнес наконец немец. — Вынутый из могилы принцессы эпохи Ренессанса, которая умерла, объевшись грибами.

— Это хорошо или плохо?

— Ну, пожалуй, хорошо.

— В таком случае ешьте и мой, — сказала она, перекладывая свой гриб на тарелку соседа.

— О чем это вы там шепчетесь? — поинтересовалась Жози с другой стороны стола. — Я вижу, как близко вы склонили головы друг к другу.

— Мадемуазель Арлетти взяла на себя труд стать проводником бедного тевтонского варвара в дебрях французской кухни, — ответил офицер.

Жози тряхнула темными кудрями.

— Ганс-Юрген изображает святую наивность, Арлетти? Не верь ни единому его слову. Это один из самых сложных людей, каких ты можешь повстречать.

— Это правда? — спросила его Арлетти.

— Вовсе нет. Я невинен как дитя и ищу того, кто взялся бы за мое обучение. — Произнося эти слова, сосед взглянул актрисе в глаза с явным теплом, и сердце у нее все-таки дрогнуло, однако она парировала:

— Я не школьная учительница.

— Да и я не школьник.

— Простите, не расслышала вашего имени.

Он щелкнул каблуками под стулом:

— Майор Ганс-Юрген Зеринг.

— Довольно длинное имя.

— Можете называть меня Ганс-Юрген.

— Все равно длинное. Я буду звать вас Фавном.

Он склонил красивую голову набок:

— Почему вдруг?

— Потому что у вас заостренные уши, как у фавна.

Она не стала добавлять, что у него лицо молодого сатира и что в нем вообще чувствуется нечто сказочное, как в опасном гибком существе, созданном талантом Нижинского[29].

— Хорошо, согласен. В таком случае я буду звать вас Ланью за большие мерцающие глаза.

Арлетти так смутил его ответ, что она пожала плечами и поскорее отвернулась к соседу с другой стороны, заведя с ним беседу. Сердце у нее в груди билось как сумасшедшее, тело трепетало от прилива необыкновенного волнения. Она слишком стара для флирта! И однозначно слишком стара для приглашения, которое ясно читалось в голубых глазах молодого судьи. В ее жизни достаточно сложностей и без немецкого Адониса на десять лет моложе ее, который просит его «обучить». Тут до актрисы дошел смысл намека, и щеки у нее вспыхнули. С некоторым усилием Арлетти отогнала грешные мысли и посвятила остаток ужина благодарному за внимание престарелому сенатору, сидевшему с другой стороны от нее. С Зерингом она больше не разговаривала.

После ужина она тоже избегала молодого майора, прячась за чужими спинами в противоположном конце зала, но в конце вечера Зеринг подошел к ней и учтиво поцеловал руку. Арлетти не отдавала себе отчета в том, насколько он крупный: от высокого широкоплечего немца ощутимо веяло физической силой. Он буквально нависал над ней.

— Я очарован нашим знакомством, — заявил он, — но не успел выразить восхищение вашей работой. Особенно в картине «День начинается». — И снова его голубые глаза заглянули ей прямо в душу, наполнив сердце теплом летнего полудня. — Я проехал сотню километров только для того, чтобы увидеть полную версию фильма.

Он явно имел в виду ту копию, где мелькнула ее обнаженная грудь. Арлетти коротко рассмеялась.

— Надеюсь, оно того стоило.

— Лучшей игры я в жизни не видел. И посмотрел фильм два раза подряд.

— По одному на каждую грудь?

— Возможно, посмотрю и в третий раз. — Он слегка наклонился вперед и понизил голос: — Надеюсь, вы понимаете, что не все немцы чудовища. — После чего щелкнул каблуками и отбыл в сопровождении еще одного офицера люфтваффе.

Жози де Шамбрюн с хитрой улыбкой взяла Арлетти под руку.

— Именно на такой исход я и надеялась, — промурлыкала она ей в ухо. — Как удачно!

— Не глупи, — отозвалась Арлетти. — Этот молодой дикарь меня не интересует.

— Дикарь? О чем ты! Он читает Гете, пишет чудесные стихи и свободно владеет пятью языками.

— Он нацист.

— Они все нацисты, дорогая. Но этот стоит особняком. Почему, по-твоему, я посадила его за ужином рядом с тобой?

— Надеюсь, ты не ждешь, что мы разыграем «Ромео и Джульетту», Жози. Иначе будешь жестоко разочарована.

— Тебе давно пора избавиться от Антуанетты. А этот Ганс-Юрген питает к тебе живейший интерес. К тому же он самый красивый мужчина в Париже. Хватай его скорее, пока тебя не опередили!

— Я не бегаю за мужчинами и не хватаю что попало, — отмахнулась Арлетти.

Жози посмотрела ей в глаза:

— Послушай меня. Ты уже позволила