Отцы ваши – где они? Да и пророки, будут ли они вечно жить? - Дэйв Эггерс

– Мне это еще как известно.

– У меня тут астронавт, который делал все, что ему велели, и это его ни к чему не привело. Он лишь один пример. Он достиг вершины в своем деле, и ему двинули под дых. А на другой чаше весов Дон, который хотел, чтобы его оставили в покое, у него сумбур в голове, а цена сумбурности в этом мире – семнадцать пуль на твоем же заднем дворе.

Строение 53

– Конгрессмен, вы там что-нибудь такое делали, что вас самого удивило?

– Конечно. Постой. Который час?

– Простите, что разбудил вас. Осталось не так много времени, и мне скоро уже пора на пляж – посмотреть, пришла ли туда опять эта девушка.

– Что-что? Какая девушка?

– Эта женщина, которая мне очень нравится, сэр. Она гуляла по пляжу с собакой, и вчера мы с нею поговорили, и я знаю, что она неспроста тут же, где и я. Но я не про это хотел с вами поговорить. Я просто какое-то время провел с этой дамой, с этой другой дамой из больницы, которую я облил бензином, и в некоторый момент я понял, что ни к чему с нею не прихожу.

– Постой. Ты облил бензином…

– Да не даму. Больницу. Мелочь это. Символическая. И она не знала, почему я поступил так, как поступил, потому что она всегда была приспешником системы, а не ее жертвой. Хочется верить, что вы понимаете, о чем я.

– Ну, сынок, я понимаю то, что у тебя уникальный угол зрения на это. Говоришь, ты еще одного человека взял? И она женщина?

– Она работает в больнице, куда доставили моего другана. Его тело сожгли, чтобы замести следы. В него стреляли семнадцать раз, а сказали, что всего три, поэтому через несколько недель я разлил немного бензина вокруг административного корпуса и поджег его.

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, сэр.

– Ты намерен причинить кому-то вред, сынок?

– Нет, сэр. Но у меня не было выбора. Или мне казалось, что у меня он есть. Я не собирался подавать на них в суд или делать что-нибудь еще такое же бесполезное. Мне хотелось кое-что заявить – и сделать это быстро. Мне нужно было ткнуть собаку носом в ее говно, чтоб они сами поняли, что к чему.

– И ты говоришь, что тебя не поймали?

– Не поймали. Кое-кто считал, что это я, там повсюду такой пиздец был из-за Дона, что легавые не хотели осложнять положение, поэтому разбираться особо не стали.

– А это что-то для тебя решило, когда ты спичкой чиркнул?

– В тот миг ощущалось довольно неплохо. А когда я увидел сообщения в газетах и прочел, что люди из администрации все потрясены и перепуганы, тоже было хорошо. Лучше всего, что сгорела кое-какая их документация, это ощущалось справедливым.

– Нехорошо, что ты так с этим разобрался.

– Они застрелили моего друга.

– Не люди из больницы же его застрелили, сынок.

– Ну, они помогли его убить.

– У меня такое ощущение, что он бы все равно не выжил – при семнадцати пулях-то.

– У вас должны быть такие случаи, сэр, когда какой-нибудь человек ведет себя, ну, как говнюк. Женщина из больницы почему-то разозлила меня больше, чем легавые, которые его застрелили. То есть, почему оно так? Два года уже прошло, а я до сих пор не понимаю.

– Убийство в каком-то смысле воспринимается естественнее. Убийство – это какая-то связь. Связь витиеватая, но все же есть. Знаешь, бывает как, когда ты в детстве борешься с каким-нибудь другом, всегда наступает такой миг, когда думаешь, будто мог бы сломать ему руку или прокусить нос?

– Да, да! Я такое знаю.

– Но то, что произошло в больнице, – это нечто иное. Это не человеческое. Это не первородное. Поэтому мы такого не понимаем. Это более недавняя мутация. То, что есть у нас всех, любовь, ненависть и страсть, и необходимость жрать, орать и трахаться, – все это есть у каждого человека. Но тут возникла эта новая мутация, эта способность стоять между человеком и какой-то мелкой толикой справедливости – и винить во всем какое-нибудь правило. Говорить, что бланк неправильно заполнен.

– Ага, ага, что это такое? Это же гибель всем нам.

– Это новое, сынок, – и жуткая это штука. Я такое в Министерстве по делам ветеранов видел ежедневно. И если ты считаешь, будто в какой-то больнице с этим плохо, господи боже, в Вашингтоне ты б и минуты не продержался. Постой. Слышишь?

– Слышу.

– Мне по-настоящему кажется, что это конец, сынок. Там по крайней мере три вертушки, и они всё ближе. Для тебя это не хорошо.

– Слишком быстро. Они пролетят.

– Думаю, время истекает, парнишка. Теперь слушай. Совершенно незачем вредить кому бы то ни было. Я много об этом думал, и у меня для тебя есть план.

– Это не обязательно.

– Я знаю, что нет. Но послушай. Ты, вероятно, слышал, что вертолеты тут довольно часто летают, верно?

– Обычное дело.

– Возможно. А может, и нет. Слушай-ка. Я тебе, в общем, сочувствую. Думаю, у тебя сумбур в башке, но не считаю, что из-за него тебе следует умирать, так?

– Я не умру. У меня есть план.

– Так давай я тебе дам план получше. У меня правильный план. Ты готов?

– Конечно.

– Ты своей матери доверяешь, так?

–

– Я намерен надеяться, что молчание – знак согласия.

–

– Хорошо. Значит, ты уезжаешь отсюда со своей матерью. Катитесь в любой городок, куда хотите. Там ты свою мать высаживаешь. Может, направляешься в Мексику, в таком случае ты себе даешь семь-восемь часов. Говоришь маме, что через восемь часов пусть звонит в полицию и сообщает им, где мы все. Так ты точно знаешь, что все мы будем в безопасности и, что еще важнее, она тоже в безопасности, а не мается тут еще много-много дней, верно?

–

– Видишь, ты об этом не подумал, судя по всему. Ты, вероятно, спланировал собственное бегство, а не спасение мамы. Томас, ей, вероятно, нужен уход. Сколько ей лет?

– Не знаю. Шестьдесят с чем-то.

– Ладно. Она не привыкла к таким переживаниям, ты меня понимаешь? Поэтому тебе нужно ее отсюда изъять. Ты отвозишь маму в безопасное место, а потом даешь себе достаточно времени, чтобы добраться до границы и перевалить за нее. Дальше поступай как знаешь.