Русские снега - Юрий Васильевич Красавин

От этой мысли стало так холодно, словно снегом посыпало куда-то в грудь, возле самого сердца.

В снежной толще внизу, то есть в самом снеговом пласте, несколько в стороне проплыли один за другим два белых огня — это были плотные сгустки света, не имевшие очертаний, и двигались они друг за другом, но не строго по прямой, а довольно прихотливо, будто живые, причем ведомый отнюдь не повторял колебаний ведущего, хотя и двигался следом. Ваня, загораживая рукавицей глаза от ветра, следил за ними.

Они еще не скрылись, когда с другой стороны показался еще один такой же огонь или сгусток света; он перемещался наискось, снизу вверх, как раз на него, стоявшего в метели, все увеличиваясь, то есть становясь все ярче и ярче. Это что-то, не имевшее формы, а лишь излучавшее свет, остановилось, поколебалось из стороны в сторону уже над ним в круговерти вьюжной, потом стремительно стало удаляться и пропало.

Он постоял, озадаченный, взволнованный. Пробормотал: — «Вот опять фигня летала… и на нас икру метала…» — и продолжил поиски спасительной вешки — черного горшка. Поворачивая туда и сюда, все еще не теряя надежды: где-то рядом…

Не может быть, чтоб потерялся совсем.

— Ва-ня! — донеслось до него откуда-то.

Голос матери, как бы оторванный ветром, летел сам по себе, подобно тем огням.

— Ва-ня! — принесло снежным вихрем.

Откуда эти отчаянные крики? Зовут на помощь или просто голос подают ему, заблудившемуся в снежной коловерти?

— Ва-ня!..

Опять поворачивал он туда и сюда. Казалось: вот отсюда крики… нет, совсем с обратной стороны!

5.

А неподалёку в снежной сумятице шли двое в одеждах странного покроя. Они заметили его, приостановились, наблюдая за ним и о чем-то переговариваясь между собой. И он увидел их, подумав:

«Что это? Сон…».

Нет, это был не сон. Его осенила догадка:

«Это люди с того дирижабля».

А они как бы обрели вдруг власть над ним. Повинуясь ей, он остановился. И метель вокруг вроде бы унялась немного. Ваня теперь ясно видел их.

Они были в необычных одеждах, вроде комбинезонов, но голубовато-зеленых, с блестками, с неким отраженным светом. Ваня испытывал странное напряжение души, и ему было не до того, чтобы разглядывать незнакомцев.

На их лицах лежала печать холодного интереса, какой бывает у человека, склонившегося над муравейником.

Мгновенно поняв, что и в нём, как цыплёнок в яйце, бьётся желание вступить с ними в разговор, они переглянулись и голос одного их них прозвучал не в пространстве, их окружающем, а как бы внутри Вани:

— Что нужно этому аборигену?

У него с незнакомцами состоялся быстрый разговор: они спрашивали, он отвечал, но суть их вопросов и суть своих ответов не запечатлевались в памяти. Так берут данные из компьютера или воду из ручья: всё происходило не по его воле, впрочем, без насилия с их стороны и без сопротивления с его стороны. Однако же волевым напряжением он преодолел течение беседы, сам стал спрашивать. Среди прочего вот о чём: как велика площадь под великими снегами.

— Восемьсот земных мер, — ответили ему.

Он так понял, что речь идёт о квадратных километрах, но, может быть, ошибался.

— Возможно, потом будет больше, — добавил один из них.

— А что, собственно, происходит? — спрашивал Ваня уже требовательно. — Кто затеял это природное явление и управляется ли оно кем-нибудь?

Он переглянулись, и в памяти запечатлелось лишь вот что:

— Мы многого не знаем и сами. По-видимому, произошло смещение пространства… из-за какой-то расчётной ошибки. Процесс пошёл стихийно… мы пытаемся понять…

Что-то они темнили, не хотели ему говорить.

— Какое смещение? Что за процесс? — возмутился Ваня.

Они переглянулись и опять молчали.

— Навалило снегу — зачем? почему? надолго ли? — настойчиво спрашивал он. — Это неблагородно — понимаете? — превращать нас в мышевидных.

По мере того, как говорил, он всё более сердился.

— Вы что, деятели! Сознаёте ли вы последствия всего этого? Ведь тут живут люди!

— Нет-нет, — заверили они. — В этом виноваты не мы, а вы сами. Но не отчаивайтесь.

Пока собеседники так утешали его, они в то же время обменивались между собой краткими замечаниями; лица же их были по-прежнему бесстрастны.

— Мы не можем позволить себе объяснение, — наконец, признались они. — Законы мира таковы, что… говоря по-вашему, лошадка может везти только тот воз, который ей по силам. Иначе надорвётся и погибнет. Бремя знаний непосильно для вас.

После этого они отступили в метель.

— Постойте! — закричал Ваня. — Куда же вы? Мы не договорили…

Он пошёл было в тут сторону, куда они скрылись, но услышал голос матери. Черный горшок на ухвате однорогом словно бы сам вышел из вьюги, и Ваня увидел мать — та звала его, высунувшись из норы по пояс…

6.

Изба Сорокоумовых была жива: печь тепла, часы тикали спокойно и размеренно, показывая свое собственное, а не московское время; на печи сушилась мокрая куртка, из кухни пахло чем-то вкусным. Кошка неслышно прошлась по полу, как привидение, — истинная ведьма, эта кошка; глаза ее какое-то время светились в углу, потом потухли.

Маруся не могла надивиться на шапку, которую он извлек из снежной замяти и принес с собой.

— Ты уж не ограбил ли кого, Вань? — пошутила она.

— Погулял с кистенем на большой дороге, — отвечал он полусонно: сидел, прислонясь спиной к теплой печи, разморило.

Это была шапка, как шапка, — обычный треух, но такого яркого, такого сияющего рыжего меха не могло быть у лисы. А если не у лисы, то у какого зверя? Кто мог иметь столь богатую шубу? И невообразимо, чтоб этот мех изготовлялся кем-то где-то искусственно — он был исключительно мягок, ласков. И вот ещё что: подкладка у шапки была тоже необыкновенно шелковиста, с декоративным рисунком в виде повторяющихся загадочных знаков. Те знаки не походили ни на буквы, ни на цифры, ни на иероглифы — они были словно бы не человеческого, не земного происхождения.

Маруся нахлобучивала шапку себе на голову, заглядывая в зеркало, выворачивала её и пыталась рассмотреть при скудном свете странные письмена.

— Вань, это не просто узор, а именно знаки или буквы.

— Это почтовое сообщение, — отозвался он. — Вместо письма посылают куртку кожаную или шубу меховую или вот шапку, на них и пишут заветные слова… Неплохой обычай!

— Кто пишет?

— Спроси что-нибудь полегче. Может быть, те,