Любовь моя Ана - Софья Асташова

невыносимая боль, столь острая и мощная, что ты теряешь способность понимать и ощущать что-либо, кроме неё. Жжение адское. Перед глазами всё плывет. Четыре часа в скукоженном состоянии. Ты уже не контролируешь себя. Кажется, что все внутренности выпадут наружу. Боль накатывает такими агрессивными волнами, что хочется выть. Кровь. И кровь тоже. А жжение сохраняется ещё несколько дней. Ещё никогда мне не было так физически плохо.

Всю ночь я металась, как мечутся ветры высоко в небесах, туда-сюда между туалетом и комнатой. Утром на трясущихся ногах доволакивала своё тело до кровати и, обессиленная, падала на насквозь мокрые от пота простыни. Наваливалась такая усталость – страшная, бьющая наотмашь усталость, от которой тяжело даже дышать… и боль, будто меня всю ночь напролёт избивала дубинками банда самых двинутых на голову полицейских.

Я жалобно скулила и думала только о том, что хочу умереть. Лучше бы я тогда умерла, потому что этот марафон продолжался целое лето. Белки глаз покрылись сеткой лопнувших сосудов, веки краснели и опухали, зато живот наутро был таким плоским, даже впалым, – прилипал к позвоночнику, – что можно было есть ещё.

Миром правит стечение обстоятельств, под давлением которых растворяются в воздухе все тщательно продуманные планы. Я не допускала свободного времени. Но всего одной секунды было достаточно, чтобы потерять контроль и допустить срыв, который случался рано или поздно, но всегда рано. В конце концов, почему бы и нет?

Очередной срыв, очередное моральное самоуничтожение. Впрочем, ничего нового. Я не знаю, как перебороть себя. Утопаю в болоте бредовых мыслей, бесконечных срывов и голодовок. Но продолжаю биться. Может, сегодня будет последний день моей борьбы, может, завтра. Я сделаю ещё одну попытку. Может, она не последняя, но я не сдамся, пока не достигну своей цели.

«Я откушу всего один раз и выброшу», – думала я, покупая фисташковое мороженое.

Кусала один раз и проглатывала, не почувствовав вкуса, только холод, пронзивший зубы, как укол анестезии. Стояла возле урны и оглядывалась, ожидая, что кто-то меня остановит. Есть было стыдно, но не менее стыдно и выбрасывать еду. Не то чтобы я очень любила мороженое, но было какое-то притягательное счастье в том, чтобы идти по улице, смотреть по сторонам и наслаждаться сливочным лакомством. Но мороженое, а вместе с ним и счастье быстро заканчивалось. Даже самый большой рожок исчезал слишком быстро в красной полости рта.

Я выбросила, скорее, бережно положила стаканчик бледно-салатового цвета на дно пустой урны, к которому прилипли сигаретные окурки, но не прошла и десяти метров, как впереди забрезжил новый оазис. Увидев его, я не шла – бежала, чтобы проделать всю операцию заново, но на этот раз я была полна решимости съесть мороженое целиком. А потом ещё одно и ещё. В этом стремлении обретаешь такую ясность, что сходишь с ума. В предельной ясности я неслась, как «Титаник» в поиске своего айсберга.

Я гналась не за удовольствием – куда там! Я гналась за короткими минутами, когда мозг отключался и ни о чём не думал. Хотя что за глупости? Нет, конечно, думал. Ни на секунду его не оставляло предчувствие вины. Вина скребла так мерзко, точно нож по пустой тарелке.

Я делала это как будто для того, чтобы ещё больше себе навредить. Сделать ещё хуже. Ничего иного безумное сафари по узким улицам Китай-города не сулило. Я падаю вниз, и падение кажется бесконечным. Я бреду, не разбирая дороги. Весь мир вертится, и я бегу по кругу. Кружится голова. Солнце садится за аркой Покровских ворот.

Я исчезаю в тёмном переулке. Я знаю этот переулок, знаю, куда он ведёт. И всё же я не могу сдержаться. Мой ежедневный труд, простые дела, все мои повседневные занятия – всё рассыпается в прах.

После пяти-шести мороженых я двигалась медленно на ватных ногах, будто во сне. Картинка перед глазами расплывалась, как гель в лавовой лампе. Я видела здания, деревья, как по улицам проносились машины, но не видела людей вокруг. Почему нет людей? Может, я уже умерла?

Моя одиссея проходила по кругу – Маросейка, Покровка, Покровский бульвар, Подколокольный переулок, Большой Спасоглинищевский переулок, Маросейка. Тесно прижатые друг к другу дома тянулись вдоль улицы, насколько хватало взгляда.

Я заходила в каждый магазин на моём пути не по одному разу, а столько, сколько делала кругов по этим улицам, каждый раз решая, что он станет последним. Тот, кто знает, что уже всё кончено, двигается особенно быстро. Улицы проплывали одна за другой и скрывались за поворотами. Вы могли наткнуться на меня там.

Я проводила часы, слоняясь по супермаркетам, не решаясь выбрать то, что я хочу. Я хотела всё. «Добро пожаловать к Дикси».

Кульминацией было кафе, которое я обнаружила в уединённом местечке посреди выгоревших фасадов жёлтых домов. У него не было вообще никакого названия – мой остров лотофагов, остров циклопов, остров сирен, остров волшебницы Цирцеи, пролив Сциллы и Харибды.

Двери пропускали меня внутрь, но не давали выйти. Наступало мгновение, когда я понимала, что перешагну через порог и вернуться назад уже не смогу. Дело не в том, что они становятся непроницаемыми, – просто я знаю, что не смогу это пережить, что наружу больше не выйду – так и останусь там. Там я впервые попробовала лазанью. Впервые попробовала чизкейк «Нью-Йорк», который был для меня не менее экзотичен, чем сам заатлантический город.

В беспорядочном нагромождении витрин мясных блюд и гарниров, салатов и сэндвичей, десертов и пирогов я видела мой Нью-Йорк, мой Манхэттен, мою Пятую авеню, мой Бродвей. Как видите, я сохраняла связь с миром через дешёвую кулинарию, что казалось мне неизмеримо поэтичным.

Как невозможно без учащённого сердцебиения взять в руки любимую книгу, так я не могла без содроганий взять в кафе сэндвич с курицей. Как бы мне хотелось просто сидеть там, сколько в голову взбредёт, и смотреть, как едят люди. Это самое приятное зрелище в мире.

Бескомпромиссно я заказывала всё, на что мне хватало денег и жадности в горящих глазах. Но лицо кассира, одновременно добродушное и строгое, которое я, кажется, видела когда-то во сне, заставляло меня стыдиться. Эта встреча не была слита с реальностью, она протекала где-то между явью и сном. Становилась вехой на моём пути и будет сопровождать меня постоянно и до самого конца. Мне кажется, что я до сих пор сижу там, держа, пренебрегая правилами этикета, в левой руке нож, в правой – вилку.

Из последних сил я пыталась не дать приступу закончиться.