Любовь моя Ана - Софья Асташова

Жизнь превратилась в нескончаемый цикл одинаковых то ли месяцев, то ли лет. Каждый день я сплю по три-четыре часа и иду на работу. Всё общение сводится к лаконичным диалогам с коллегами. На выходных, начиная с пятницы, накачиваюсь вином и погружаюсь в чудесный мир, где я одна, но больше не чувствую себя одинокой. Где становится спокойно и приятно в компании с самой собой. Каждая пришедшая в голову идея кажется бриллиантом. Я засыпаю с блаженной улыбкой на лице, представляя, как воплощу её в реальность. Но, когда просыпаюсь, всё остаётся по-прежнему уныло и бесплодно. Лишь навязчиво в висках пульсирует головная боль.

Я не хочу утро. Я не хочу просыпаться и снова есть. Не хочу идти на работу, чтобы просиживать там время с одной лишь мыслью об обеде. И ждать, и знать, как быстро еда закончится. Еда всегда слишком быстро заканчивается.

Не замечаю, как проходит время. Как быстро оно бежит и приводит к тому, что я становлюсь куском мяса, но замечаю скуку, медлительность, тоску и отчаяние. По пути на работу разглядываю своё отражение в стекле на двери вагона метро. Кто эта отвратительная, страдающая ожирением особа?

Чтобы не думать о животе и не смотреть на несчастное лицо, я отвлекаюсь на руки. Посмотрите на её руки. Правой я держусь за поручень. Левая висит вдоль тела. Ею я придерживаю сумку на длинном ремне. Стараюсь этой сумкой закрыть живот.

Но руки – то же самое мясо. Только запястья меня немного успокаивают. Совершаю лёгкие повороты запястьем, чтобы убедиться в его тонкости. Поворачиваю руку то так, то этак, напрягаю, но она всё равно остаётся таким же отвратительным куском мяса. Очень плохое место, где рука сгибается в локте. Рука, сгиб – и с двух сторон от него свисают куски мяса. Круглые, мягкие. Как нелепо это выглядит.

Она не моя – я не хочу считать её своей. Поэтому это не моя рука. Но как хорошо я её знаю. Знаю все изменения, когда-либо происходившие с ней. Подозрительно смотрю на неё, как будто она остаётся загадкой.

Я бы хотела, чтобы запястье было узеньким, как вершина треугольника, а у меня оно имеет скорее прямоугольную форму. А выше по руке всё дико округляется. Там так много мяса, что очертание руки ясно читается под слоем ткани, а я ношу свободные рубашки.

Уставившись в отражение, я всё ещё хочу убедить себя, что мои руки имеют хоть какой-то намёк на кости. Или, пусть у меня мясо, я, как выздоравливающая анорексичка, – бледная, с венами и шрамами на руках. Главное слово тут «анорексичка». Шрам явно проступает на бело-голубой коже. Я не могу оторвать от него взгляд. Вены уже не выделяются так, как раньше. Не так явно и не так красиво. Сейчас они только доказывают избыток крови. Избыток крови в моём переполненном организме. Даже при этом они не сильно видны под слоем жира. Жир – и где?! На руках. На предплечье, где вообще не должно быть жира.

На бледной коже розовый оттенок приливающей крови кажется розовее, чем на загорелой. И я чувствую себя розовой свиньёй. Я чувствую стыд. Стыд, который перекрывает все остальные чувства. Стыд, страх, позор.

Каждый день я надеюсь посмотреть в отражение и увидеть немного меньше мяса, но его становится только больше. Я растекаюсь или оно растекается? На остальные части тела я старательно не смотрю. Там только мясо. С ума можно сойти от такой бредятины.

На всех дверях, что ведут во внешний мир, должны быть приколочены предупредительные знаки: остерегайтесь еды, везде еда! Мой самый опасный враг – это холодильник в офисе, который начинает пронзительно пищать, если держать дверь открытой больше двадцати секунд. Двадцать секунд проходят слишком быстро.

Когда стрелка часов занимает место ровнёхонько на отметке шесть, коллеги подскакивают со своих мест и радостно покидают офис. В который раз я говорю себе, что нужно уходить вместе со всеми в конце рабочего дня, но – я остаюсь. Жду, пока все уйдут, затем тихо-тихо встаю и крадусь на кухню. Внезапно дарованная свобода кажется мне безграничной, пока там стоит полный, обещающий блаженство холодильник. Стыдливо я таскаю из него всё, что можно съесть, пока не придёт уборщица. За это время нужно успеть стыдливо прожевать и стыдливо проглотить.

Совершенно душераздирающе ем шоколадный торт, который остался со дня рождения коллеги, смакуя каждый кусочек, как будто этот торт был лучшим, что могло со мной случиться. В забытьи пью залпом чьё-то ледяное молоко из пакета, чей-то йогурт, проглатываю последний сухарик из хлебницы. И только уборщица спасает меня от разрыва желудка. Боюсь представить, как я гримасничаю, пытаясь незаметно от неё прожевать то, что было во рту, а там было немало. У меня в глазах, должно быть, стыд. Много стыда. Видит ли она стыд в моих глазах? Или только крошки на столе и кучу фантиков в урне? Раскрасневшееся лицо? Растёртые губы? Неестественно натянутый живот?

И ты ещё думаешь, что худеешь? Один пучок укропа – вот всё, что тебе позволено. Перед сном я снова и снова подсчитываю съеденные за день калории, надеясь, что их количество магическим образом уменьшится, если посчитаю ещё раз…

О чём я ещё не сказала, так это о жвачках. О бесконечном количестве жвачек. В таком количестве в них столько же углеводов, сколько было бы, съешь я булку. Сегодня – больше трёх упаковок. Челюсть болит от жевания. Я думаю, что это помогает мне не есть, но как некрасиво – постоянно что-то жевать и плеваться маленькими резиновыми шариками.

Даже когда я не жевала, оскомина на языке напоминала о моей варварской несдержанности, а рука сама тянулась в карман за новой порцией резинки. После очередного пробега по бюджетным супермаркетам я сочинила стихотворение.

Земляничная поляна

Кипяток делает воду сладкой,

Как пригоршня жвачек,

По одной на каждый палец —

Мой скромный запасец.

Клубничный день

На земляничной поляне

Стыдным движением

Пытаюсь скрыть

Достать изо рта

Белый комок резинки

завернуть в пустой фантик.

«Я знаю про твой тайник, —

скромная Гульнара говорит. —

Ты жвачное животное! Ты корова!»

Как мне надоели твои липкие комки

В мусорном ведре под столом.

Ещё кассирши