Рассказы об эмоциях - Марина Львовна Степнова

Теперь она не дала ему договорить.

– Если вдруг – плакаться я прибегу к тебе. Обещаю.

– Не плачь, Море.

– Море не плачет! Оно просто полностью состоит из слез.

– Пафос убери.

– Прости мерзавку.

Слово она свое сдержала и позвонила сразу же после расставания. Рассказала, как отпустила своего возлюбленного, когда поймала его заинтересованный взгляд на другой женщине. Запретила звонить и приходить: я не в том возрасте, чтобы растягивать страдание в вечность, лучше резко все оборвать, переболеть и жить дальше.

– Почему-то мысли о возрасте не посещали тебя, когда ты заводила со мной роман! – упрекнул он ее. Она даже не рассердилась. Понимала, что ему больно, что он еще не готов к расставанию. Любит, не сомневалась она, любит. Но очень скоро, через полгода или, если очень повезет, год он вполне уже будет готов к новому роману. Возраст ведь всегда берет свое. И он обязательно найдет себе другую, моложе и красивей, с юным упругим телом, быструю на подъем, без застоявшихся привычек, наводящих скуку. Марелла не горела желанием присутствовать при этом.

Она положила ему на прощание чашку с синими утятами.

– Пусть она напоминает тебе обо мне.

Он пожал плечом, но взял.

«Выкинет или оставит?» – думала она, наблюдая за ним из-за штор.

– Наверное, выкинул. Но ты не утешай меня, – попросила Марелла, закончив свой рассказ.

В трубке повисла тишина.

– Ты была счастлива?

– Целых два года.

– Так смысл тебя утешать?

Она криво усмехнулась. А про себя подумала – спасибо. Спасибо.

Выйдя из метро, Марелла первым делом позвонила мужу Зои и сообщила, что его жена нуждается в помощи психиатра.

– То есть убираться ей у вас больше не надо? – глупо спросил тот.

– Нет, твою мать, не надо! – вскипела Марелла.

Вернувшись домой, она прошла, не разуваясь, в гостиную, вытащила бутылку коньяка, отпила несколько больших глотков, не заметив, что поставила пятно на пальто.

Стояла потом у распахнутого окна, наблюдая московский закат. Уходящее солнце превратило край горизонта в ало-

золотистый костер. Поблекшее на фоне такого буйноцветья небо казалось совсем беспомощным, скоротечным.

«Трогательное, словно ладошка младенца», – подумала Марелла и неожиданно для себя взмолилась: – Господи, когда я умру, забери меня в этот закат. Моей душе там будет покойно и хорошо.

Помолчала, нахмурилась – совсем сбрендила, дура.

Новая домработница, в отличие от блеклой и тихой Зои, оказалась шумной и деятельной. Бывшая воспитательница детского сада, она перебралась к сыну сразу же после выхода на пенсию, но сидеть на его содержании не желала, потому нашла себе работу. Убиралась она споро и чисто, но говорила почти беспрестанно, гремя, словно погремушка. Первое время Марелла пыталась угомонить ее, потом, сообразив, что это бесполезно, махнула рукой: черт с ней, зато убирает на загляденье.

Имя у домработницы было долгое и витиевато-восточное, даже на трезвую голову не выговоришь. «Можно Айей», – разрешила она. Русский у нее был чистый, без акцента, но чудной, будто собранный наобум конструктор: на первый взгляд вроде все детали на месте, но если присмотреться – все шиворот-

навыворот.

– Убирать здесь можно было бы оставить и на потом, – говорила она, заглядывая в бельевой шкаф.

Требовалось несколько секунд, чтобы, отметив словесный шлак, добраться до сути сказанного.

– Почему на потом? – любопытствовала Марелла.

– На следующий раз оставить с этим ничего не станется. А вот балкон разобрать очень даже будет поздно!

Марелле стоило больших трудов не съязвить в ответ. Она сдерживалась из последних сил, выгибала бровь, прикусывала губу. Новая домработница не замечала ее недовольства: Зое достаточно было увидеть ее нахмуренный лоб, чтобы мгновенно собраться, этой же все было нипочем.

Самым забавным были попытки Айи разнообразить свою безудержную речь идиомами и прочими фразеологическими оборотами.

– Довел меня до белой коленки, – жаловалась она на кондуктора городского автобуса, электронное устройство которого не смогло считать информацию ее проездного.

Марелла фыркала.

– Если ты любишь с горочки кататься, то, наверное, надо эти саночки и на горку поднять?! – неодобрительно комментировала поведение своей невестки Айя. Невестка, позарившись на новую модель айфона, оформила кредит и теперь назойливо жаловалась на ежемесячные выплаты.

Чтоб не раздражаться на домработницу, Марелла выходила сразу после ее прихода и возвращалась незадолго до того, как та заканчивала уборку. Заглядывала в гости к старшему сыну, с удовольствием водила на каток внука, наблюдала за ним исподтишка, ненавязчиво, поражаясь тому, до чего он другой, до чего цельный и по-хорошему, по-мужски непокорный. В разговоре с ним, стыдясь своей слабости, но будучи не в состоянии с ней справиться, называла его на разный уменьшительно-ласкательный лад – Игоряша, Игоречек, Игорюшечка. Он терпел, словно понимал, что это она так не к нему, а к своему отцу обращается: папочка, папуля, папулечка.

Еще Марелла завела себе привычку ездить на Тверскую и заглядывать в книжный магазин «Москва». Она проводила там долгое неспешное время, листая книжные новинки и наблюдая за посетителями. Однажды застала именитого писателя, который, сердито задвинув чужие книги, переставлял на более выгодное место свои. Марелле захотелось подойти к нему сзади и постучать пальцем в темя, не больно, но обидно, и ей стоило больших усилий не сделать этого. В другой раз ее внимание привлекла совсем юная девушка, благоговейно застывшая над раскрытой книгой.

– Что вас так впечатлило? – спросила, чуть наклонившись, чтобы разглядеть фамилию автора.

Девушка развернула книгу так, чтобы Марелле было видно.

– Прочитайте этот абзац. Пожалуйста.

Марелла послушно принялась читать: «Что вы за народ такой, говорит купец Зигфрид. Человек вас исцеляет, посвящает вам всю свою жизнь, вы же его всю жизнь мучаете. А когда он умирает, привязываете ему к ногам веревку и тащите его, и обливаетесь слезами.

Ты в нашей земле уже год и восемь месяцев, отвечает кузнец Аверкий, а так ничего в ней и не понял.

А сами вы ее понимаете, спрашивает Зигфрид.

Мы? Кузнец задумывается и смотрит на Зигфрида. Сами мы ее, конечно, тоже не понимаем».

– Водолазкин!

Девушка кивнула.

– «Лавр». Читали? Как же это прекрасно! Я знаю книгу почти наизусть, но, каждый раз наткнувшись на нее, не могу удержаться и не прочитать последние строчки. Мне ведь никто никогда так точно не объяснял правду обо мне, – она призадумалась, обвела глазами посетителей магазина, повела руками, будто собирая их в единое целое, – правду обо всех нас.

Марелла погладила ее по плечу.

– Хорошая девочка. В твоем возрасте моя голова была забита совсем другим.

Девушка смутилась, но отнекиваться не стала. Марелла с удовольствием отметила ее умение принимать похвалу: в молодости она кинулась бы