Каменная сладость прощения - Лори Нелсон Спилман

Мэрилин вырывает руку.

– Что за ерунда! – фыркает она. – Ты замечательная подруга, почти как сестра мне.

– Надеюсь, это так, Мэрилин.

Дороти называет Мэрилин полным именем, и я догадываюсь, что она намерена сказать что-то очень серьезное. Мэрилин тоже это чувствует. Она смеется, но ее нога нервно подергивается.

– Что это может быть, Дотти? Мы вместе пережили столько ураганов и тревог, рождений и смертей. Не думаю, что ты сможешь чем-то меня удивить.

– Смогу. – Она смотрит отсутствующим взором в сторону Мэрилин, и в этих незрячих глазах я чувствую столько одиночества, тоски и сожаления, что у меня ком встает в горле. – Понимаешь, – продолжает Дороти, – я совершила ошибку – ужасную ошибку. Ты была семнадцатилетней девочкой, напуганной неожиданной беременностью. Я предложила тебе помощь. – Она смотрит в сторону аудитории. – Я подумала: может быть, Мэри ошибается и волнуется понапрасну. «Давай не будем спешить, – сказала я. – Ты не знаешь наверняка, беременна ты или нет. Сделаем вот что. Принеси мне завтра мочу на анализ, чтобы папа сделал тест на беременность. Может, тревога ложная».

У меня мурашки по коже бегут. Эту часть истории я слышу впервые.

– Дороти, – вмешиваюсь я, – может, вам лучше поговорить наедине за пределами студии?

– Нет, благодарю, Ханна.

– Отец Дотти был акушером-гинекологом, – объясняет Мэрилин зрителям. – Лучшим в городе.

Дороти сжимает руку Мэрилин и продолжает:

– На следующий день Мэрилин принесла мне баночку со своей мочой. И я, как обещала, передала баночку папе. А через два дня в школе у шкафчика Мэрилин я сообщила ей плохую новость: «У тебя будет ребенок».

Мэрилин кивает:

– Я всегда была благодарна тебе и твоему отцу. – Она смотрит на меня. – Я была несовершеннолетней и не могла пойти к семейному доктору без родителей. А в то время домашние тесты на беременность не отличались надежностью. Конечно, мне было бы приятнее услышать другое заключение, но факты всегда лучше догадок.

Плечи Дороти поникают.

– Понимаешь, я как раз скрыла от тебя факт. Мэри, ты не была тогда беременна.

Я подношу руку к горлу и слышу возглас Мэрилин. Зрители начинают шептаться.

– Нет же, была, – возражает Мэрилин. – Конечно была. Через три дня после похорон у меня случился выкидыш.

– Это была менструация. Мой отец использовал простой уксус и воду. В хирургическом вмешательстве необходимости не было.

Зрители переговариваются между собой, качая головой и прикрывая рот ладонью.

– Нет! Этого не может быть! – Подбородок Мэрилин дрожит. – Я сказала папе, что беременна, и этим убила его. Ты же все знаешь.

По залу проносится совместный вздох.

Дороти сидит очень прямо. С виду она вполне спокойна, только по морщинистым щекам текут слезы. Я делаю Бену сигнал увести камеру в сторону и пустить рекламу, после чего вскакиваю с места. Бен кивает в сторону аппаратной, на Стюарта, который крутит указательным пальцем, требуя продолжения съемки. Я бросаю гневные взгляды на Стюарта, но он меня игнорирует.

– Узнав от папы, что ты не беременна, я решила заставить тебя помучиться еще день-другой. Я искренне считала, что это для твоей же пользы. Мне никогда не нравился парень, с которым ты встречалась. Я решила, что это будет для тебя уроком. И я не думала, что ты скажешь родителям до выходных.

– Мой отец умер. Умер! А ты… – Мэрилин тычет пальцем в сторону Дороти с такой силой, что, по-моему, та почувствовала это. – Ты заставила меня жить с этой болью шестьдесят два года? Я… не могу в это поверить… – Мэрилин замолкает, качает головой, потом продолжает так тихо, что я едва ее слышу: – Как ты, именно ты могла быть такой жестокой?!

Публика принимается кричать и улюлюкать, как на «Шоу Джерри Спрингера».

Дороти закрывает лицо ладонями:

– Я поступила плохо. Прости меня. Я не думала, что все так ужасно закончится.

– И вы хранили тайну все эти годы? – осторожно спрашивает Клаудия.

Дороти кивает, крики из зала почти заглушают ее слова.

– Мэри, я хотела признаться. Честное слово! И решила, что сделаю это после похорон отца.

Мэрилин уже рыдает, и Клаудия протягивает ей коробку с бумажными салфетками.

– А потом… оказалось, что уже слишком поздно. Время было упущено. И я очень боялась потерять твою дружбу.

– Но это была дружба, построенная на лжи, – тихо произносит Мэрилин, встает и озирается по сторонам, словно ничего не видя. – Выведите меня отсюда.

Кто-то начинает хлопать, и вскоре вся студия аплодирует Мэрилин, выражая ей свое одобрение и, похоже, в то же время осуждая Дороти.

– Мэри, прошу тебя! – беспомощно кричит ей вслед Дороти. – Не уходи. Давай поговорим.

– Нам больше не о чем говорить. – Стуча каблуками, Мэрилин удаляется со сцены.

Дороти зажимает рот рукой, чтобы заглушить мучительный стон. Поднявшись на ноги, она беспомощно топчется по сцене в поисках выхода. Вскоре она идет туда, откуда доносится голос подруги, надеясь, без сомнения, получить прощение.

Но Мэрилин ушла. Как и их многолетняя дружба. И все благодаря искреннему желанию попросить прощения.

Майкл прав. Некоторые тайны лучше хранить вечно.

Глава 18

Не дожидаясь ни окончания шоу, ни рекламной паузы, я бросаюсь к Дороти, хватаю ее за руку и увожу со сцены. Слышу за спиной голос Клаудии, пытающейся успокоить зал. Последние десять минут ей придется импровизировать. А сейчас мне наплевать даже на собственное шоу.

– Все в порядке, – твержу я Дороти. – Все будет хорошо. – Я привожу ее в свою гримерную и усаживая на диван. – Посиди здесь. Я сейчас вернусь. Надо найти Мэрилин.

Я несусь по коридору, оказавшись в вестибюле в тот момент, когда Мэрилин подходит к стеклянным дверям.

– Мэрилин! Подожди! – Проигнорировав меня, она направляется прямо к подъехавшему такси; я бросаюсь за ней следом. – Мне очень жаль, что так получилось, – говорю я, догоняя ее. – Я ничего не знала.

Мэрилин поворачивается ко мне. На ее ресницах блестят слезы, но прищуренные глаза выражают гнев.

– Как ты могла?!

Я отступаю назад, словно потеряв равновесие от брошенного мне обвинения.

Водитель открывает заднюю дверь, и Мэрилин садится в такси. Я смотрю, как машина отъезжает, и испытываю жгучий стыд. Прокручивая в голове происходящее, я вновь и вновь задаюсь вопросом: как я могла?

* * *

В слезах я возвращаюсь в гримерную. Дороти сидит на диване в той же позе, уставившись в стену. Как ни странно, она уже не плачет. Я сажусь рядом с ней и беру ее за руку.

– Ты в порядке? – Я поглаживаю ее по руке. – Не надо было разрешать тебе делать это в прямом эфире. Я понимала, что рискую.

– Ерунда, –