Следующий - Борис Сергеевич Пейгин

тоска размололась в свинцовые белила для какой-то странной радости, которой вообще-то неоткуда было взяться, но если б всё в жизни было бы разумно – я бы вообще родился девочкой! Да, радости странной: почему она не подохла? Будь проклята, треклятая, несчастная отличническая мразь, отчего она не подохла? Теперь она с новыми силами задавит меня ещё сильнее, нахватает пятёрок ещё больше, потому что все так её любят, что, конечно, понавтыкают пятаков просто за красивые глаза – и мне будет ещё хуже, и этот ад продолжится. Вместо того чтобы просить её смерти и избавления для себя, я просил, чтобы она выжила, и это мучение продолжилось, потому что так мне и надо. Бог ведь, оказывается, слушает мои молитвы! Ну, значит, так мне и надо – раз просил, чтоб мучили, ну так жри полной ложкой, уёбок, так мне и надо. А я сижу и радуюсь – ну, мазохист, натурально. Мог ведь остаться самым сильным. Мог ведь. Эх.

А я сижу и радуюсь – во дурак! – и электрический свет проникает сквозь окна в небо, и небо становится ярче, и близкая ночь чуть отступает на свой запад. Смотрю и не могу не смотреть. И среди шелухи мыслей бессмысленных появилась одна разумная: может, попробовать договориться, примириться, что ли, по такому случаю? И попробовать дальше держать себя в руках? Звучало как невозможное, но был же я уверен, что она не вернется? Она молчала, она не говорила со мной, и дальше так продолжаться не могло. Я смотрел, и мой корабль уверенно шёл ко дну, но это продолжалось уже так долго, что, надо думать, не было никакого дна. Полный знания, что это какой-то особенно благоприятный для меня день, Фил решил попробовать поговорить ещё раз, после уроков. Но не тут-то было: не один он так думал. Те, кому нужно было сочинять благочестивые тексты для благочестивых открыток по случаю благочестивого праздника, тоже думали так – едва прозвенел звонок, снова облепили её, и уволокли в свое логово, то есть в наш кабинет, захлопнули дверь, и Фил остался в опустевшем, наполненном помятым светом коридоре.

Но я, столько часов просидевший в засаде напротив её дома, напротив школы, напротив музыкалки – если надо, я умел терпеливо ждать, и она всегда выходила. Терпение, говорят, входит в число добродетелей, так что это было по-своему душеполезно; свободный от прочих дел мозг учился находить развлечения в деталях и просто мелочах. Вот трещина на зеленой краске – похожа на опьяневшую букву Y. Вот прошла Константинова в красном берете – скрылась в кабинете истории. Вот вышла из класса Мазурова, ушла в сторону туалета, горделиво вихляя спичечной толщины бёдрами. Вот вернулась – подошла к Филу:

– Ты Лару ждёшь?

– Нет.

– Не ври мне. Я вижу.

– Я сказал – нет.

И вот коварная змея берёт вид доверительный – садится рядом. Наклоняет голову:

– Фил, я же знаю, что ты её любишь.

Взрыв, злость, гнев, гной, ярость – но душа, вошедшая в режим ожидания, так просто из него не выходит, и Фил лишь поднял бровь. Мели, мол, Емеля.

– Фил, но ты ей не нравишься. И никогда не нравился.

– И почему же?

– Ну, ты не в её вкусе.

– Исчерпывающий ответ. А всё-таки?

– Ты не умеешь себя вести. Ты… ну не обижайся, ты некрасивый.

– Весь в тебя.

– Вот ты вообще не понимаешь, что тебе говорят. Ты делаешь себе ещё хуже. Ты ей не нравишься, оставь её.

– А ты мне не нравишься, оставь меня.

И это – о чудо! – подействовало. Бросив через плечо:

– Дебил! – Мазурова удалилась, оставив Фила наедине с его надувшимся терпением.

Когда Кораблёва вышла, то, увидев Фила, чуть не заскочила обратно – быть может, Мазурова не сочла нужным её предупредить. Она стояла в дверях, замявшись, переминаясь с ноги на ногу, и в её лице нельзя было прочесть ничего, кроме боли. Это одно должно было подсказать мне, что лучше уйти, но Фил не ушёл, а подошёл ближе, и, чем ближе он подходил, тем сильнее она вжималась в стену и сжималась сама.

– Постой. Я хотел с тобой поговорить.

– О чем. – Это она бросила безо всякого вопроса.

– О нас. И вообще… послушай… я… прости, пожалуйста.

– За что?

– За то, что я… – Нужно было сказать «слежу», но этот чёртов глагол скомкался и упал на дно желудка. – За то, что я тебя достаю. Я бы хотел с тобой общаться, правда. Давай мириться.

– Я тебе не верю. Ты всегда так говоришь.

Рвётся, рвётся сквозь ткани наружу – будь ты проклята, никогда ты мне не веришь, силою мышц всех разом рот на замок!

– Пожалуйста. Я тебя очень прошу.

– О чём ты хочешь со мной общаться?

– Ну, я не знаю… ты…

– Тогда зачем тебе, если ты не знаешь?

И Фил молчал, обдумывая. От каждого слова слишком, чересчур – как не должно – многое зависело.

– Нужно. Очень.

И она молчала – она была добрее, чем я того стоил, быть может, а может быть, искала слов послать меня погрубее и подальше, потому что я давно на это напрашивался, с самого своего рождения на свет. Но она сказала иначе:

– У нас не получается говорить, потому что ты всегда оскорбляешь меня.

– Потому что ты… – И осекся я, но подскочивший голос!..

– Вот видишь, ты говоришь так, что хочешь накричать. Ты знаешь, если ты хочешь что-то мне сказать, напиши.

– В смысле? – Это было так неожиданно, что неожиданно даже для меня.

– Письмо. Напиши мне письмо, знаешь, как раньше, люди же писали письма.

Фил аж крякнул – уж кому как мне было не знать, что из таких ситуаций не бывает выхода, но она его нашла. Всё-таки она умнее его. Что ж.

– Если ты гарантируешь, что ты его прочтёшь.

– Ты снова начинаешь угрожать. Зачем?.. Как мы с тобой можем говорить?

– Прости. Хорошо, я напишу, обязательно. Ты ответишь мне? Или напишешь?

– Я не знаю, но я прочитаю то, что ты написал, хорошо.

– Я напишу. – И, кажется, притопнул ногой.

– И пожалуйста, не ходи за мной.

– Не буду. Обещаю.

Она не смотрела на Фила – сначала внизу, а теперь обходила его взглядом, ища стену где-то за ним, – и Фил прочёл в этом, что она хочет закончить разговор. Пусть. Пусть.

И, не прощаясь, побежал – мимо гардероба, сквозь закрытые двери побежал, сквозь калитку в заборе – на тротуар, под ноги прохожим.

– Ну куда летишь!

– Куда надо! – Бежать что было силы