Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

«Это ты вычитал у Ильфа и Петрова в „Одноэтажной Америке“», — подумал Иванов и поддакнул:

— Да, да… Ильф и Петров писали…

— Книжный ты все-таки человек, — отечески покачал головою старый кореш, — а я это видел в Соединенных Штатах!..

«Ты не мог этого видеть из окна автобуса», — подумал Иванов, а Володька, как бы догоняя мысль, поморщился:

— Так вот… Пять миллионов ему нужно… А наш человек? Что? В том-то и штука, что понятие частной собственности у него отсутствует и снимает с повестки дня всякую непоследовательность! Раскулачивать, так до конца! Вот что он называет свободой…

Каблуков придвинулся и сказал задушевно, тихо, как будто открывал душу:

— Наш человек со дня рождения знает, что все вокруг него принадлежит народу. Да плевал он на пять миллионов! Дети его учатся бесплатно, лечат его — бесплатно, в дом отдыха он едет почти бесплатно — что еще ему нужно? Он очень хорошо понимает то, что ему положено по закону. Поэтому он так остро ненавидит хапуг, имеющих свои автомобили или дачи…

— А ты читал фельетоны Лиходеева? — спросил Иванов.

Володька улыбнулся, глянул в глаза ясно:

— Он либо глуп, либо наивен. Он небось думает, что цепляет руководство своими фельетонами. А на самом деле — помогает. Его ехидный стилек можно перетерпеть на данном этапе. Главное — народ радуется: наконец-то взялись за хапуг! Пускай работает… Надо будет — поправим… Для народа не безразлично — откуда ты взял, а поскольку народ не получает гонораров, не берет взяток и не устраивает гешефтов — для него эти виды дохода являются чуждыми. Народу нужно видеть ведомость, где твердо проставлена положенная сумма. Он не может купить себе ни автомобиля, ни дачи на эту сумму, значит и другой — не должен. А если покупает, то за счет воровства! Тут нам помогает твой Лиходеев…

— Но есть другие дачи и автомобили, — сказал Иванов и испугался: Каблуков побагровел (таким Иванов никогда его не видел), озлился и закричал:

— Слышали эту песенку! Слышали эти намеки. Запоры! Заборы! За заборами вожди мучатся запорами! Думаешь, нам неизвестно, что бренчит ваш Галич!

Иванов молчал. Каблуков взвился из-за пустяка. Но какой же это пустяк, если он так взвился?

Но так же внезапно Каблуков остыл, улыбнулся более-менее спокойно (губы растянулись к ушам), сказал примирительно, щурясь:

— У американца мечта о пяти миллионах? А у нашего человека другая мечта: заслужить уд народа по закону, открытым путем, примерным поведением, послушанием и верой в общее дело! Ты думаешь, нам легко было выделить тебе квартиру?

Иванов не посмел спросить, долго ли ему будут поминать эту квартиру. Каблуков не унимался, он говорил складно, будто репетировал доклад:

— Наш человек убедился на историческом опыте, что частная собственность призрачна. Он и сам раскулачивал ее! Частная собственность требует постоянного приобретательства, она бесконечна по существу. Стремления же нашего человека конечны. И они не выходят за заранее установленные рамки. Не выходят, Иван Егорович! И в этом наше преимущество. Советский человек знает, что его не уволят, что он — обеспечен и поэтому будет дисциплинированным, без мелкобуржуазной анархии и нездорового интереса к бульварной демократии… Он стремится попасть хоть в малую, но в номенклатуру! Да-да-да! Не улыбайся! Это — социальный статус, официальная принадлежность к определенному звену общественного организма…

Иванов почувствовал, что устал от трескотни.

— Владимир Алексеевич, — неожиданно для себя самого сказал Иванов, — я был на похоронах Пастернака…

— Я знаю, — сказал Каблуков, — и правильно, что был… Великий поэт… Вот так, Иван Егорович… Я один, все тонет в фарисействе, жизнь прожить — не поле перейти…

Иванов опешил:

— Но как же? Как же это? Я ничего не понимаю.

— И не надо тебе понимать. Иван Егорович… Не надо… Знай только, что жизнь прожить — не поле перейти…

Шестьдесят первый год

39

Нужно было подытожить семь лет, прошедшие после мартовского успения, и указать, как жить дальше до скончания века — вольготно, сыто, победно, безбоязненно и справедливо.

Понадобилось новое слово, чтобы утешить, обласкать и объявить новую жизнь, в коей не будет ни антипартийных группировок, ни беззаконий, ни произвола, ни танков для непонятливых, ни решеток для строптивых. Нужно было провозгласить небывалую демократию без противоречий — свободу, равенство, братство да еще всеобщий мир, да еще радостный труд и счастье всёх народов. Нужно было утвердить во всенародном сознании, что человек человеку есть друг, товарищ и брат…

Но и этого было недостаточно.

Нужно было наконец-то, за столько-то лет подвести под энтузиазм масс прочную материальную базу, и не в лозунгах, а на деле догнать, наконец, и перегнать капиталистический мир по производству хлеба, мяса, ширпотреба — всего, из чего состоит оборотная сторона замечательной жизни.

И, в пику окольным, неточным и расплывчатым обещаниям свирепого властолюбца, наметить научный просчитанный план по годам, указав, что когда будет — когда бесплатный трамвай, когда бесплатный обед, а когда и полная бесплатная жизнь, каковую Никита Сергеевич располагал завершить ровно к восьмидесятому году, чтоб не тянуть. И оглядываясь на сделанное за семь лет своих стараний, он говаривал близким, что нынешнее поколение советских людей, в том числе, конечно, и он сам, несмотря на преклонные года, — будет жить при коммунизме.

Нужно было, наконец, кончать с усопшим злодеем, отделив его от победной истории, как отделяют пустые плевела от тучных зерен.

Понадобилось новое слово, которое возвестит новую жизнь, великое, неслыханное доселе слово, и слово это было нечто иное, как новая Программа партии…

40

Москва хлынула на Красную площадь с улицы Горького, с Театрального проезда, с Пушкинской, с Никитской, с Нового Арбата, с москворецких мостов, будто народ накапливался всю ночь, дожидаясь команды. Однако никакой команды не было, а было сообщение по радио о первом в истории человечества полете человека в космос, о том, что был этот человек коммунист, русский по национальности военный летчик Юрий Алексеевич Гагарин.

Давно уже на Красной площади не бушевало людское море столь бескомандно и неорганизованно, давно, пожалуй, с самого дня Победы. Давно уже не видали ни стены Кремля, ни Исторический, ни ГУМ, ни Василий Блаженный такого истового и истинного ликования, как в этот прохладный апрельский день. Не колоннами — толпами орала, пела,