Олух Царя Небесного - Вильгельм Дихтер

— Когда я учился в учительской семинарии, третьего мая к нам приезжали родители. Мы проносили перед ними знамена с орлами в коронах, благодаря Бога за свободу. Зачем менять календарь? Да здравствует первое мая. Но чем плохо третье?

* * *

Декорации мы рисовали в коридоре. Небо — разбавленными чернилами, а солнце — яичными желтками. Из класса, где репетировал хор, высунулся пан Парызек и сказал, что я буду дирижировать песней Первого корпуса[49].

Первого мая нас, выстроив четверками, привели в кинотеатр. При опущенном занавесе хор тихо вошел на сцену. Я спрятался за Густеком и Адамом, потому что не собирался открывать рот. Занавес поднялся, и я увидел мать, искавшую меня взглядом. Песни сменялись, а она все не могла меня найти.

Пан Парызек объявил песню Первого корпуса и ушел со сцены. Я выступил вперед и, стуча зубами, повернулся лицом к хору. Директор стоял за спинами певцов. Кивнув мне, поднял вверх руки. Я сделал то же самое. Он ведь сказал, чтобы я подражал его движениям. Он опустил руки. Я тоже. Хор грянул так, что задрожало бумажное небо.

Ветер с шумом рвет листву,

То ль во сне, то ль наяву,

Погляди окрест…

Вспомни, вспомни ту траву,

И тот ветер, и тот лес…

Та ж солома на домах

И песок на берегах…

Эх, течет, течет Ока,

Словно Висла широка,

Словно Висла глубока[50].

У выхода торжествующая мать подошла к директору:

— Говорила я! Он учился на рояле!

Пан Парызек нагнулся к ней и сказал озабоченно:

— У нас нет угля.

— Я поговорю с мужем.

* * *

Перед большой переменой пан Парызек закрывал стоявшую на кафедре стеклянную чернильницу, откладывал старый учебник географии и приступал к наказаниям. Его жертвой обычно бывал сын лавочника.

— Пиотровский, ко мне! Ксендз говорит, что ты паясничаешь.

Дети захихикали.

— Твой отец велел мне поучить тебя уму-разуму. Пиотровский уже стоял у стола.

— Что у тебя в штанах? Дети покатились со смеху.

— В последний раз ты засунул туда тетрадь.

— Дурак был.

— Ложись!

Нос несчастного уткнулся в учебник, где Борислав все еще был польским.

— Три! — звучал приговор.

Директор бил Пиотровского розгой. Тот покраснел, но даже не застонал. Возвращаясь за парту, состроил мне гримасу. Меня пан Парызек из-за Михала не трогал. Как и Густека, которого боялся.

На большой перемене нас выгоняли в каменистый двор за школой. Трава там росла только вдоль забора, за которым в красном сарае директор держал свиней. Учителя открывали окна и проветривали классы, а дети тем временем ели хлеб со свекольным мармеладом и пили воду из колодца под окнами нашего класса. Железной рукояткой мы вращали барабан, на котором на веревке висело ведро. В серебряных жестяных берегах колыхалась, брызгаясь, вода. Я пил из кружки, цепочкой прикованной к ведру, и поглядывал вниз, но увидеть себя не мог, потому что колодец был очень глубокий. Только чувствовал запах мха.

* * *

Меня окружала нищета. Стыдно было разворачивать завтрак. Не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел ветчину или рубленую печенку с луком.

— Видите, что они едят! — Пиотровский смотрел мне в руки.

«Ешь! — говорила мать. — У тебя слабые легкие. Сам знаешь, чем это грозит».

«Они смеются, что я толстый».

«Раньше чем толстый похудеет, тощий сдохнет».

После завтрака мальчишки играли тряпичным мячом. Пиотровский раскачивался в воротах между двумя камнями. Выставлял растопыренные пальцы навстречу большому мальчику, который, стоя на левой ноге, правой подкидывал клубок тряпок. Стоило тому поглядеть в сторону ворот, как Пиотровский замирал в ожидании.

— Густек, гол! — пискливо крикнул кто-то.

Густек ударил, и мяч пролетел у Пиотровского между ног.

Густек Лаврентич был самым сильным в школе. Ни у кого не было таких бицепсов и никто так не играл в цимбергай[51], как он. Монета, по которой он ударял металлической расческой, раскидывала груши противников и попадала в воротца, выдолбленные на краю парты. Пряди светлых волос падали на лоб и серые глаза. Ходил Густек медленно, как рабочий, возвращающийся со смены. Только при игре в мяч видно было, какой он проворный. После школы он собирался идти работать, чтобы помочь матери. Отца его не было в живых, а старший брат Владек пропивал все, что зарабатывал. Я сидел с Густеком на одной парте. Но дружил с его младшим братом Адамом, который был на класс моложе.

После уроков я бежал к пану Птаку, который жил за школой и разводил цыплят. Раньше он был инженером на «Гумовне»[52], но бросил работу и построил себе сарай с инкубатором. Над подносами с яйцами постоянно горели лампы. Каждые несколько недель скорлупки покрывались трещинками и лопались. Появлялись клювики и мокрые слипшиеся крылышки. Мертвых цыплят пан Птак выбрасывал, а остальных кормил, пока они не обрастали перьями. Тогда он их продавал. О курах он знал все. От него я узнал, что птицы терпеть не могут альбиносов.

Пан Птак был очень высокий. Носил соломенную шляпу. Угощал меня водой с малиновым соком.

— Еще немножко?

— Нет, спасибо. Мне пора.

— Поцелуй маме ручки и кланяйся пану директору.