Олух Царя Небесного - Вильгельм Дихтер

— Хорошо, что наша выловила тебя за космы, — рассмеялся Владек.

— С водой шутки плохи, — сказала пани Лаврентич. Она накрошила ромашку в кружки и залила кипятком. — Может, твоя мама зашла бы как-нибудь попить чайку?

— Она последнее время очень занята… — пробормотал я.

— Они пьют настоящий чай, — сказал Владек.

Я положил книжку на подоконник; из окна видны были бараки. Пани Лаврентич мыла полы в заводской столовой, куда забирали овощи с нашего огорода. Если бы она пришла нас навестить, мать хорошо бы ее приняла. Может даже Михал дал бы Владеку работу получше? Однако пани Лаврентич считала, что мать должна первая к ней прийти.

— Я пошел, друзья ждут, — сказал Владек.

— Не нравятся мне твои дружки.

— Думаете, у Густека с Адамом лучше?

— Не напейся!

Хлопнула дверь. Бант повернулся к матери:

— Опять надерется как свинья. Пани Лаврентич вздохнула.

— Может, еще чаю? — обратилась она ко мне.

— Только крепкого.

Она налила мне ромашки.

* * *

На горизонте сверкнуло. Со стороны Кракова надвигалась гроза, но пока еще она была далеко. До обеда, который сегодня был поздно, мне нечего было делать, и я пошел к школе. Ступая по завиткам засохшей грязи, я вообразил, что утонул и наступила моя следующая жизнь. А может, я умирал уже много раз и только когда-нибудь потом умру взаправду?

Я поднялся на холм. Передо мной была лавочка Пиотровского, бараки, вилла рядом с нефтезаводом и железнодорожная станция, с которой поезда увозили людей. Подул ветер, и вербы обмели ветвями крышу школы. Через большие окна видны были пустые классы. Из школы вышел пан Парызек в сопровождении двух мужчин. Они шли по обеим сторонам от него.

— Здравствуйте.

— Кланяйся родителям.

Они пошли вниз. Становились всё меньше и меньше, пока около нефтяных резервуаров не превратились в три черные точки.

На школьном дворе я встретил Пиотровского. Он видел, как Парызека увели прямо из класса. Мы заглянули в окно. На еще мокрой доске была мелом нарисована карта Польши, разделенной на три части.

— Это что за Польша? — удивился Пиотровский.

— Почему его арестовали?

— Кто-то донес. Не ты, случайно?.. — Он скривил губы в усмешке.

— Ты об этом пожалеешь! — в бешенстве крикнул я.

Пиотровский покраснел. Глаза у него заблестели, как у мужиков на свадьбе двоюродной сестры Альбины под Освенцимом. Он схватил меня за рубашку и толкнул назад. Я ударился спиной о колодец, с которого со звяканьем слетело ведро.

— Утоплю!

— Пусти, хам!

— Нет уж, жиденок.

— Отстань от него! — вдруг крикнул с улицы Густек.

Пиотровский отпустил меня и бросился наутек, но Густек его догнал.

— Ноги из жопы повырываю!

— Я его никогда больше не трону, клянусь Богом.

Я поднялся с земли, где искал оторвавшуюся пуговицу.

Густек отдал мне книгу, которую я оставил у них на подоконнике, и вернулся в свой барак.

У меня болела спина и горло. Едва я поравнялся с домом пана Птака, потемнело и хлынул дождь. Мне вспомнилось, как однажды я зашел в костел возле кинотеатра, когда там гасили свечи. Я встал на колени и открыл рот, как другие. Ксендз начертил у меня на лбу крест и положил на язык облатку. Может, снова туда пойти? Молнии белыми нитками прошивали небо. Оно стало похоже на белую кружевную салфетку на черном столике у нас в салоне. Молния сверкнула рядом с инкубатором. Под проливным дождем, оскальзываясь в грязи, я побежал домой. Длинные ветки верб хлестали школу. Я даже не заметил, как миновал лавочку Пиотровского.

Я толкнул калитку в железной ограде. Блестящие крыши автомобилей во дворе отражали падающий из окон свет. Вместо того чтобы кинуться к входной двери, я побежал вдоль курятника на кухню, прижимая к груди под рубашкой первый том «Дэвида Копперфилда».