Жар - Тоби Ллойд

– Правильно говорить «шойхет», – произнес Товия, но его собеседники явно не поняли, к чему он это сказал.

На втором собеседовании он сражался со стихотворением, которое видел впервые, а затем рассуждал о Шекспире, причем в таких выражениях, что потом самому было тошно. В шесть часов на доске вывесили новое объявление: от Товии больше не требовалось ничего. Девица-шотландка, с которой он познакомился утром, стояла рядом с ним у доски – ее попросили остаться до завтра и пройти еще одно собеседование в другом колледже.

– Что ж, надеюсь, увидимся на будущий год! – сказала она на прощанье.

Товия не заглянул в паб «Орел и дитя», как планировал изначально – выпить и насладиться атмосферой литературного наследия. Не позвонил ни родителям, ни брату – рассказать, как прошло собеседование. Даже не завернул в Университетский колледж полюбоваться памятником Перси Биши Шелли, как советовала мисс Чжан.

Стоя на платформе в ожидании поезда в Лондон, Товия принял решение.

Войдя в родительский дом, он с удивлением обнаружил, что Эрик, Ханна и Элси дожидались его. Товия и не знал, что ее выписали. В центре обеденного стола красовался торт, перед ним треугольником – бутылка сладкого хереса и три бокала. Сверху белый торт был украшен черной академической шапочкой из глазури.

– Что все это значит? – Товия сбросил пальто.

– Это твоя мать придумала, – пояснил Эрик. – Между прочим, я был против.

Элси кинулась к брату, обняла, чмокнула в щеку.

– И когда ты успел стать таким умным? – спросила она.

Ханна возилась с пробкой.

– Не слушай отца. Мы гордимся тобой. Мы все.

Эрик хлопнул Товию по плечу, вручил ему большой хлебный нож.

– А я и не говорил, что не горжусь. Или я не могу одновременно и гордиться, и огорчаться?

Товия нож не взял.

– Я не буду торт.

– Не нужно отталкивать оливковую ветвь, – посоветовал Эрик.

Ханна поставила бутылку на стол.

– Наверняка все прошло лучше, чем ты думаешь. У меня такое бывало: собеседование кошмар, а потом тебя берут на работу.

Она посмотрела на мужа.

– Скажи ему.

–Что сказать? Я по-прежнему считаю, что ему лучше было бы изучать юриспруденцию.

Ханна закатила глаза.

– Мы еще ничего не знаем, так что давайте надеяться на лучшее. А посочувствовать всегда успеем.

Ханна кивком указала на Эрика, который разрезал торт и располовинил украшавшую его академическую шапочку. Внутри слои джема перемежались с заварным кремом. Бешеных денег стоил, заметил Эрик, и протянул Товии нож:

– На, отрежь себе кусочек.

Товия собрался с духом. Если сейчас он струсит, не решится уже никогда. Он не стал резать торт. Он повернулся к стоявшим за ним родителям и сестре.

– Я не верю в Бога, – произнес он тихо. Но все услышали. Однако Товия повторил, уже громче: – Я все равно не верю в Бога.

Мать шагнула к нему.

– Товия.

Он отошел от стола, держа перед собой нож.

– Ничего себе, – сказала Элси. – Мой младший братишка вообразил себя героем боевика. Готов пустить нам красную водицу.

– Положи нож и иди к себе, – велел Эрик.

– Но вы должны это услышать, – возразил Товия.

Глаза Элси сверкали.

– Как оно по правде, парень? Я хочу это слышать!

Ханна взяла дочь за плечо.

– Тише, дорогая.

– Прекрати дурить сейчас же, – приказал Эрик. – Иди наверх, а утром поговорим.

– Поруби его на куски! – крикнула Элси. – Поруби его на куски!

– Посмотрите на нее. – Товия ножом указал на сестру. – Если ничем другим вас не проймешь, посмотрите на нее. Какой Бог так поступил бы? С ребенком! Только последний мудак. Нет никакого Яхве! Разве вы не понимаете? Это все бред собачий. Нет никакого Яхве, вообще ничего. Ничего.

– Товия…

– НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО!

Назавтра у него весь день саднило горло. Труднее всего оказалось произнести настоящее имя Бога, древнееврейское слово, которое ортодокс нипочем не запишет и уж тем паче не скажет вслух. Родители звонили всем, кого знали. Друзьям, Гроссману, родственникам. Что нам делать с нашим заблудшим сыном? Ханна призналась в отчаянии, что готова отсидеть шиву.

В конце концов Эрик ее успокоил, и заключили шаткое перемирие.

Товия утратил интерес к урокам литературы. Мисс Чжан какое-то время пыталась навести мосты, спрашивала Товию на занятиях, что он думает, предлагала дать почитать книги. Но он сторонился ее, и вскоре она сдалась. Она терпеть не могла, когда дуются.

В сентябре следующего года Товия с согласия родителей подал заявление на исторический факультет более нового и менее престижного оксфордского колледжа; среди его выпускников не было ни всемирно известных поэтов, ни ученых, победивших болезни. Товия к тому времени сдал продвинутые экзамены, показал блестящие результаты, и в декабре его приняли в колледж без дополнительных испытаний.

На этот раз не было ни торта, ни сладкого хереса.

Глава двенадцатая

Через пару недель после обеда с родными Товии в том французском бистро мы пошли с ним в кофейню на верхнем этаже книжного магазина «Блэкуэлл», и там Товия рассказал мне о своей первой попытке поступить в университет, окончившейся неудачей. В магазине мы прошерстили отдел поэзии, отобрали несколько томиков, но в конце концов решили ничего не покупать. У меня, как всегда, было туго с деньгами, а Товия считал большинство современных писателей бездарями. Что же до классиков, то ему было жаль тратиться на те книги, которые некогда отняли у него родители.

Выслушав рассказ Товии, я спросила, подал ли он жалобу на преподавателя, проводившего собеседование. Товия не понял.

– На его поведение, – пояснила я. Ведь тот преподаватель вел себя как минимум недопустимо, вдобавок позволял себе антисемитские высказывания, и Товии наверняка удалось бы это доказать.

Товия раздул ноздри.

– И что?

– В смысле – «и что»? Ты подал бы жалобу, к нему приняли бы меры. Возможно, пересмотрели бы результаты собеседования.

Товия расхохотался.

– Ты разве не слушала? Антисемитизм никого не колышет.

С тех пор как в первую неделю семестра я познакомилась с его матерью и сестрой, мы с Товией были неразлучны. «Как там твой странный дружок?» – спрашивали меня. И теперь, когда мы наконец поладили, мы не могли понять, почему так долго ходили кругами друг вокруг друга.

Мы разговаривали обо всем: о наших родных, о влюбленностях и о книгах. Для меня наши долгие беседы стали вторым университетом. К примеру, именно Товия привлек мое внимание к различным течениям эзотерического иудаизма, от мистики Меркавы[42] первого века нашей эры до школы Ицхака Лурии и современных хасидим. Товия рассказал мне про линию лжемессий