Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– 1-Oh, en France c’est pourtant exactement la même chose, – возразил m. Blanchard, бывший воспитанник Парижской политехнической школы и инженер, состоявший при заводе Троекурова по технической части и дававший детям его уроки французского языка и математики: – un fils de paysan qui a passé par le collège devient un bourgeois et ne retourne plus à la charrue de son père-1.

– Я знаю, знаю, во Франции это тоже так, – закивал утвердительно головой Павличек, – но в Дании, в Швеции… в нашей стороне это не так, не так! Вы в Богемии… у чехов, – поправился он, – весьма часто можете видеть поселянина, имеющего свое testimonium maturitatis2 в кармане, a иногда даже диплом от университета и который сам запрягает своих коней в фуру и едет с ними в поле работать.

– Ну, до этой мифологии нам далеко! – громко засмеялся Николай Иванович Фирсов, почитавший как бы обязанностью своею постоянно относиться скептически к тому, что называл он «классическими фантазиями» Павличка, с которым был, несмотря на то, величайший приятель, – у нас как только «вышел из народа», так сейчас на теплое чиновничье местечко, a не выгорело – в нигилисты норовит.

– A Ломоносов, a наши иерархи? – вскликнул неожиданно Вася с широко выступившим у него на щеках румянцем.

– Николай Иванович преувеличивает, по обыкновению своему, – заговорил опять Борис Васильевич, быстро окинув сына как бы тревожным взглядом, – не один Ломоносов выходил и будет, надо надеяться, выходить в России из народа. Но по тому судя, как у нас ведется дело теперь, можно опасаться, что от народной почвы будут все чаще отрываться искусственно привлекаемые к высшему образованию люди дюжинных способностей и дрянного характера, годные лишь разве на пополнение известной армии «умственного пролетариата», то есть жальчайшаго и вместе с тем опаснейшаго класса лиц, какой только может сущестовать в государстве.

– И это тем более верно, – молвил директор завода Пец, русский и православный, несмотря на свою немецкую фамилию, – что в последнее время стал замечаться такой факт, что этот люд низменное происхождение свое в какую-то заслугу себе вменяет и за нее привилегий требует… У нас в Технологическом институте, рассказывали мне, недавно такой анекдот произошел. Поставил профессор одному такому за ответ единицу на экзамене. Тот в амбицию, объяснения требует. «Сколько вы заслужили, столько я вам и поставил», – говорит ему профессор. A тот себя в грудь кулаком и выпалил: «Я, говорит, из народа вышел, мне лишний год на курсе просидеть расчет составляет, так вы что же мне кол ставите!..» – Точно будто кто его просил «выходить»…

– Ну а профессор, само собою, доводом таким умилился до слез и выправил кол на тройку? – спросил, надрываясь от смеха, толстяк доктор, за которым так и залился своим звенящим молодым хохотом Вася.

– Не знаю, но очень вероятно… там у нас либерализм теперь во всей силе.

– 3-Eh bien, c’est la roue qui tourne, – комически возгласил Blanchard, пожимая плечами, – on disait autrefois: «Saluez, vilains, voila Crillon[12] qui passe!» Ils disent aujourd’hui: «Je suis vilain: fils des croisés, chapeau bas»…

– Bravo, monsieur Blanchard-3!

И Маша порывисто захлопала в ладоши.

Галантный француз приложил руку к сердцу и низко склонил по ее адресу лысую голову свою над тарелкой. Она снова обратилась к отцу:

– A я все же, папа, к прежнему, о Евлаше. Согласен ты на предложение Петра Петровича?

– A я вижу, – ответил он с притворною досадой, – что у вас с Петром Петровичем устроен по этому случаю против меня заговор… Смотрите, – примолвил он серьезно, – вы на ответственность свою берете большое дело: целую судьбу человека… От бумагопрядильни, разумеется, следует его избавить. Ho у нас же тут, во Всесвятском, ему, на самый ли завод поступил бы он или в контору, если он склонен более к письменным занятиям, обеспечена будущность, вполне сответствующая той рамке, с которой он родился, обеспечен заработок на все время, пока он будет в состоянии работать, и безбедное существование под старость…

– У нас на заводе особенное рабочее положение, – объяснил вполголоса Пец, перегибаясь через стол к Настасье Дмитриевне, жадно, как он заметил, прислушивавшейся к разговору, – плата постоянным нашим рабочим увеличивается на десять процентов чрез каждые пять лет; из нее же вычитается обязательно четыре процента в особую эмеритальную кассу, куда Борис Васильевич вносит со своей стороны ежегодно шесть процентов из чистой заводской прибыли. Из образовавшегося у нас теперь уже довольно значительного капитала рабочий, прослуживший у нас безупречно пятнадцать лет, получает от завода весь нужный материал и помощь деньгами, по расчету, на перестройку, обязательную же, избы своей на каменную, по одному из имеющихся у нас для этих построек планов, по его выбору; a чрез двадцать пять, если захочет выбыть из завода, две трети последнего жалованья, которое он получал на работе, будут обращаться ему в пожизненную пенсию…

– Да это лассалевское учение на практике! – восторженно воскликнула девушка.

Пец засмеялся:

– Уж не знаю, право, своим умом дошли, кажется…

– Я об этом предмете много думал в последние дни, Борис Васильевич, – говорил тем временем Молотков, – у нас действительно теперь, благодаря льготам по военной повинности, многочисленным стипендиям в заведениях и так далее, искусственно, как вы верно заметили, привлекается к высшему учению много молодых личностей из низших сословий, для которых полученное ими образование обращается затем часто в источник страданий, a иногда и в гибель, развивая в них потребности не по мере средств и претензии не по мере способностей… Но ведь есть, однако, в народе натуры исключительно даровитые, для которых тесный круг образования элементарной школы оказывается недостаточным.

– Эти натуры сами так или иначе, не беспокойтесь, всплывут наверх, – веско выговорил Троекуров, – но народная школа никак не должна иметь в виду эти исключительные натуры. Из крестьянского ребенка сделать грамотного христианина, a при этом подготовить его по возможности твердо, то есть практично, к какой-либо ремесленной или промышленной специальности, которая дала бы ему средство зарабатывать хлеб свой там, где земля не окупает полагаемого на нее труда, – вот единственная задача народного обучения. Задаваться иными, более «широкими» soi-disant4 целями, как делают это наши петербургские или екатеринославские педагоги, не только ошибка, a преступление, по-моему!..

– Никак уж не «мои», – возразил, усмехаясь, молодой учитель, студент Вифанской семинарии, – уже потому, что эти господа ровно ничего своего здорового не сказали нам до сих пор, a все лишь пережевывают и перемалывают,