Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Я желаю поступить на сцену, – выговорила она слегка дрогнувшим голосом.

Первая мысль ее, однако, оказалась верною. Павел Григорьевич, хмурясь, задергал себя за длинную, белую теперь как лунь бороду и опустил глаза; что-то испуганное, жалостливое сказалось в чертах хозяйки:

– В актрисы! – скорбно дрогнул ее голос.

– Жить чем-нибудь надо, а я ни на что другое не способна, – поспешно, с выступившею у нее вдруг краской на лице объяснила девушка, будто извиняясь и стараясь в то же время доказать себе, что ей «все равно, что бы они ни думали об этом»…

Александра Павловна взяла ее за руку и, не выпуская ее из своей:

– Ведь это ужасная карьера, милая, – прошептала она, – со всех сторон…

– Много уж грязи придется видеть! – брезгливо отметил моряк.

– Знаете что, – поторопилась заговорить Троекурова, испугавшись, чтоб эти слова не оскорбили как-нибудь девушки, – не решайтесь так, сейчас… Поговорите сначала с Борисом Васильевичем. Он так много жил, видел в своей жизни и думал… Он вам может хороший совет дать…

– Верно! – И Павел Григорьевич качнул головой. – Борис Васильевич в этом случае всех нас компетентнее, как пишут у нас теперь в газетах, – как бы с новою брезгливостью добавил он.

– Право, милая, – настаивала Александра Павловна, нежно пожимая ее руку и глядя ей тревожно в лицо, – поговорите с ним!.. Вот он теперь толкует с monsieur Бланшаром и Николаем Ивановичем о новом корпусе, который они хотят пристроить к вашей больнище, a когда он кончит, мы его позовем…

– Ах, право, это напрасно, я… – начала было Настя и не договорила: она чувствовала себя в каком-то заколдованном кругу, из которого не имела силы вырваться…

Маша тем временем, усадив подле Василья Григорьевича Юшкова учителя Молоткова, с которым он тотчас же и вступил по обыкновению в прение по поводу какого-то не нравившегося ему «нового педагогического приема», поманила к себе рукою заговорившего было с miss Simpson Гришу, увлекла его с собою к окну, в сторону сада, и начала с-оника:

– Зачем вы так не любезны были с нею?

– С кем это, с miss Simpson? – с притворным смехом спросил он, будто не понимая, про кого она говорит.

– Без уверток, пожалуйста! – строго выговорила Маша. – Когда она вошла с maman в столовую, я нарочно назвала вас: вы поклонились ей, будто в первый раз ее видите. Это, во-первых, неучтиво, a во-вторых, une finesse cousue de fil blanc1.

– Какая finesse? – досадливо сморщась, воскликнул он, избегая в то же время ее глаз.

Но она неумолимо допекала его:

– Вы хотели показать maman… и всем, что вы с нею едва знакомы, когда это неправда, когда вы к ним постоянно ездили… Правда, не для нее, – подчеркнула она с какою-то странною смесью веселой насмешки и серьезного упрека, – но ведь это все равно…

– Как, и вы туда же? – вырвалось неудержимо у молодого человека.

Брови у нее сдвинулись:

– Куда «туда же»? – холодно и гордо уронила она…

Гриша глянул на нее искоса и счел за лучшее засмеяться опять:

– Кто это, скажите, дал вам право меня допрашивать… и вообще командовать мною? – подчеркнул он как бы в шутку.

– Кто? – пылко повторила она с засверкавшими глазами. – Вы сами, ваше поведение!..

– Это еще что? какое «поведение»?..

– Разве мне не досадно… ведь вы мне как брат с детства… разве не досадно мне видеть, как вы маетесь и не имеете при этом le courage de vos sentiments2… Ведь я вас насквозь вижу: вы стараетесь показать себя спокойным и равнодушным, думаете всех обмануть, a вам слово промолвить трудно со времени одной свадьбы.

Он хотел возразить, остановить ее, но она не дала ему та это времени:

– Все говорили, что это было бы для вас самое большое несчастие, и вы сами это, верно, увидели… потому что допустили, что не вы, a другой взял ее… Так будьте же тогда мужчиной, не выдавайте, что вас мучит… Если б это со мной случилось, я бы или поставила на своем против всего мира, или так сумела бы себя стиснуть, что моя подушка не знала бы, что я думаю и чувствую! – вскликнула красавица-девочка с выражением страстной и неодолимой энергии.

Гришу эта выходка окончательно взорвала:

– А я вас прошу, Марья Борисовна, – отчеканил он, весь побледнев даже от досады, – избавить меня от ваших уроков. Я чуть не на двадцать лет старее вас…

– На семнадцать! – поправила она скороговоркой.

– Все равно!.. И делать вам замечания мне относительно того… что до вас во всяком случае отнюдь не касается, – пробормотал он, – по меньшей мере смешно!..

Она покраснела до самых ушей… но тут же рассмеялась, жалостливо глянула на него:

– Ну так и погибайте, как знаете! A я таких мужчин, как вы, уважать не могу…

И, стремительно вскинувшись с места, понеслась в противоположную сторону комнаты, опустилась на стул подле Василия Григорьевича и проговорила ему на ухо:

– Выпела ему все до конца.

– Что это, моя птичка? – обернулся на нее, не поняв в первую минуту, старец.

– А я вам говорила: Грише, племяннику вашему…

– Да, да, Грише, – блаженно засмеялся он, – «выпели», говорите… И хорошо, чтобы долго помнил, а?

– Желала бы!

И тонкие брови Маши сдвинулись еще раз.

– Ну а он что же, благодарил, надеюсь?

Она чуть-чуть пренебрежительно пряподняла плечи:

– Изволили разгневаться, по обыкновению… Он уедет с вами теперь в Углы и неделю целую потом сюда не покажется, чтобы доказать мне свое великое неудовольствие… А чрез неделю соскучится, положит гнев на милость, и все по-прежнему пойдет… Ведь я его наизусть знаю, дядя Базя, – с легким вздохом примолвила девушка, несказанно радуя старика ласкательным уменьшительным, которым называла она его в детстве.

Большие голубые глаза его остановились на ней с невыразимою любовью:

– Пери вы моя!.. Виденье райской стороны!.. – лепетал он восторженно на своем романтическом языке времен «Светланы» и «Рыцаря Тогенбурга»3…

– Борис, – молвила Александра Павловна подошедшему к ним мужу, – Настасье Дмитриевне надо будет посоветоваться с тобою об одном… предмете.

– Очень рад, – поспешил он ответить, – тем более что мы, кажется, утром не совсем успели договориться… Не пройдем ли мы опять ко мне, Настасья Дмитриевна, – предложил он девушке, – здесь нам будет не так свободно.

Он усадил ее в кабинете на прежнее место; а сам, опустив вдумчиво голову и засунув руку за борт застегнутого сюртука, медленно зашагал по комнате:

– Мне не хотелось бы оставить в вас ни тени сомнения, – начал он, – относительно