Девушка с кувшином молока - Маттиас Роземонд

Что ты хочешь рассказать? Спокойно, Ян, начни с этого. Итак, хозяин заходит в кухню, влекомый ароматом. Он входит и видит служанку за работой. Та пока что его не замечает – сосредоточена на своем деле. Мгновением позже она поднимет глаза, поздоровается, отставит кувшин, оботрет руки о передник и расскажет, что на обед.

Этого должно быть достаточно, но выходит то же, что с портретом Катарины. Ван Рейвен сказал, что там не хватает воздуха и пространство слишком замкнуто. Хорошо, значит, в этот раз надо придумать, как сильнее вовлечь зрителя. Только вот как?

Не стоит переживать, иногда озарение приходит, когда я мою кисти, так что шагаю к себе в гостиницу. Внизу прохожу мимо двоих собратьев по кисти, уже немало принявших на грудь, судя по количеству кружек на столе. Я поднимаюсь наверх и закрываюсь в мастерской. Вскоре все мои инструменты вымыты, но озарение так и не приходит.

Ненавижу сомнения. Иногда они гложут меня днями напролет, впиваясь в потроха острыми зубами, словно оголодавший бобер в дерево. Чем больше я сомневаюсь, тем меньше во мне вдохновения. Кажется, сам слышу, как грохочут мысли в голове. Пытаясь убежать от себя, бросаюсь прочь из гостиницы.

Только долгая прогулка принесет решение!

Перехожу через мост Спигелбрюг и сворачиваю, не дойдя до столярной мастерской. Вой пилы и стук молотков – последнее, что мне сейчас нужно.

Вижу стайку сирот в красно-синих костюмчиках. У мальчишек расцарапаны лица, предплечья пестрят синяками. Наниматели, торговцы тканями, избивают их почем зря. Стоит недовыполнить дневную норму, как в ход идет плетка, а если дети что-то испортят, у них отбирают весь недельный заработок в пять стюверов. Ощупываю карман, не завалялась ли там пара монеток? Нашел! Ссыпаю их в ладонь самому мелкому из ребятишек. У него лицо в веснушках, уши торчат. Смотрит на меня, словно я с небес спустился.

Мимо проходит щебечущая парочка. Что ж, доброе дело на сегодня сделано.

А вот и сам Ван Рейвен, легок на помине, – вышагивает под руку с очаровательной супругой.

Только он может позволить себе малиновые бриджи по последней моде, подвязки, белые чулки и лакированные туфли. Супруга, по обычаю, вся в черном. Колоритная пара!

– Господин Вермеер! – обращается ко мне Ван Рейвен своим обычным тоном, то ли восхищенным, то ли насмешливым, а может, и тем, и другим вместе. – Как там обстоят дела с новыми портретами?

Приподнимаю шляпу перед его супругой, затем перед ним.

– Хорошо.

– Хорошо? А подробнее?

Скосив глаза на его супругу, понимаю, что та не станет возражать против небольшой беседы об искусстве. К тому же погода стоит прекрасная.

– В общем…

Боже, с чего начать? Мне хочется сказать так много, поделиться радостным ожиданием – картина получается просто прекрасная. Однако если слишком увлекусь – а я себя знаю, – Ван Рейвен будет ожидать настоящего чуда. Ищу золотую середину и, как обычно, нужные слова. Увы, слова безнадежны. Подобно рыбам, кружат возле сути, но никогда даже близко не подбираются – только хватают воздух ртом и глазеют по сторонам бездумным взглядом.

Помогая себе, начинаю размахивать руками.

– Сцена будет примерно такая же мирная и уютная, как на портрете спящей Катарины. Только на этой картине воспевается не столько женская красота, сколько… – Супруга Ван Рейвена смотрит с интересом, что же там такое, что затмевает женскую красоту? – …женская добросовестность и самоотверженность. Да, речь именно об этом.

Супруга Ван Рейвена остается довольна ответом и с любопытством смотрит на мужа. Что он на это скажет?

– Самоотверженность – громкое слово. А что ты предпринял, чтобы на этот раз сильнее вовлечь зрителя?

– Хм, вовлечь… – Он что, мои мысли читает?

– Да-да, как мы с тобой обсуждали. Он написал портрет своей юной супруги, – поясняет Ван Рейвен жене. – Очень похвально, что он ее так любит и так ею восхищается, но…

– Мне кажется, это самое главное, – говорю я.

– Верно, да только… – Ван Рейвен снисходительно усмехается. – Речь о том, что зритель не вовлекается.

– Ну, да. Вы еще говорили про синий.

– Конечно, без синего выйдет сплошное удушье.

– Да, вы говорили о затхлой атмосфере.

– Вот именно, самое верное слово! Послушай, я тут еще подумал, и мне кажется, что загвоздка в перспективе…

– Но с ней все в порядке, – невольно перебиваю я. – Получается, будто хозяин дома входит в кухню, а там хлопочет кухарка…

Описываю сценку в деталях.

– Точно! – кивает Ван Рейвен, прищурившись, словно без труда видит перед собой картину. – К сожалению, мы уже видели точно такую же перспективу на прошлой картине с твоей красавицей на столе.

– Э-м-м… Почему к сожалению?

– Потому что ничего не получилось.

– В каком смысле?

– Подождешь еще немного, дорогая? – обращается Ван Рейвен к супруге и снова поворачивается ко мне. – Я тут поразмыслил и пришел к выводу, что зрителю становится неловко оттого, что он невольно боится потревожить спящую красавицу. Ты же не хочешь оставлять зрителя с чувством неловкости? Тут дело тонкое! – С этими словами он поворачивается к жене, словно опасается, что та сочтет его старым ворчуном. – Зритель должен беспрепятственно рассматривать картину, а как тут расслабишься, если чувствуешь себя невольным соглядатаем? Мне кажется, стоит сменить курс.

– Да, но… каким образом? – мямлю я.

Неужели Ван Рейвен прямо так, посреди улицы, найдет для меня искомое решение? Неужели он сейчас объяснит, где именно моя мысль свернула не туда?.. И все же нет.

– Так ты ведь у нас художник. Уверен, что ты что-нибудь придумаешь. Посмотри еще хорошенько. Ты ведь обещал, что напишешь что-нибудь весьма выдающееся по дельфтским понятиям, так? Смотри не подведи меня.

– Может, желаете пройти со мной? Я положил холст просохнуть на заднем дворе.

– Позволь спросить, зачем мне туда идти? – спрашивает Ван Рейвен, вздернув подбородок.

– Ну как, чтобы посмотреть, оценить композицию…

– Ты же только что ее мне описал.

– Верно, но…

– Нет-нет, в этом нет надобности, не хочу потом ссориться с моей дорогой супругой, – отвечает он, адресуя слова скорее ей, чем мне. – Мне достаточно твоего описания. Кухарка стоит за столом и наливает молоко, так? – задумчиво переспрашивает он.

Я киваю.

– И мы видим ее лицо? Это хорошо. Значит, тебе нужно только подумать над перспективой.

Они удаляются. Я слишком озадачен, чтобы приподнять шляпу.

Легче сказать, чем сделать, бурчу я, возвращаясь на Ауде-Лангендайк. Шагаю прямиком на задний двор, беру деревянный стул и усаживаюсь перед полотном. Ничто не поможет лучше непредвзятого осмотра.

Какая тут еще может быть перспектива? Мужчина входит в кухню и видит