Без времени и места - Михаил Чумалов

– Вот зашёл посмотреть, как тут дела. Вижу, что всё по-прежнему.

– Да уж, – выдавил из себя Борис Иванович.

Евгений всем нутром почувствовал: вот он, подходящий и, возможно, последний шанс рассказать о деньгах и прекратить эту нелепую историю, но не смог произнести ни слова. Его будто парализовало от волнения.

– Странно, – сказал Василий. – Из Зимы тоже ничего. Загадочный случай… – И он вышел, а Анатолий запер за ним дверь.

Время утекало стремительно. Поезд уже начал притормаживать на окраинах Тайшета. До остановки оставалось не больше десяти минут. Анатолий впал в ажиотаж, он упал на колени и, выдернув саквояж из-под полки, трясущимися пальцами открыл замок. Борис Иванович был бледен, на лбу его выступила испарина. Всё повторилось, как в дурном сне: едва финдиректор коснулся денег, снова раздался стук в дверь.

– Чёртов мильтон! – простонал Борис Иванович. – Что ему ещё надо?! – И он пихнул саквояж под полку.

Но в дверях показался вовсе не Василий, а – и кто бы мог подумать – сержант Земеля. Как он очутился здесь – даже не спрашивай, читатель, я объяснить не смогу. Но это исторический факт, и отмахнуться от него невозможно. Увидев незнакомца в военной форме, Анатолий опешил, и Земеля, воспользовавшись его растерянностью, проскользнул в купе и бесцеремонно шлёпнулся на сиденье рядом с Евгением. Угол саквояжа предательски высовывался из-под полки прямо у ног сержанта. Обитатели купе изумлённо смотрели на него. Время было упущено безвозвратно.

– А где Гера? – спросил наконец вошедший, указывая на полку Функа.

– Не знаю, – зло ответил Борис Иванович. – Нет его. Сошёл.

– Как так сошёл? Где сошёл?

– В Зиме сошёл. Видишь, вещей его нет. Шёл бы ты, служивый, в свой вагон. Некогда нам.

Земеля расплылся в нетрезвой улыбке:

– Не-е, не гони фуфло, дядя. В какой такой Зиме? Не мог он сойти. Как это «вещей его нет»? Деньги-то здесь. – И Земеля быстрым движением выдернул из-под полки саквояж и раскрыл его.

Читатель легко представит себе гоголевскую немую сцену, которая последовала за этим заявлением. Впрочем, продлилась она недолго. Распахнулась дверь, которую Анатолий забыл запереть. В проеме её возвышалась двухметровая фигура того самого загадочного Функа, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор. Из-под мышки его выглядывала фигура пониже. В ней Евгений узнал режиссёра.

– А-а, и ты здесь, братишка, – увидев Земелю, воскликнул Функ неожиданно высоким, совершенно женским голосом, который категорически не гармонировал с его габаритами. – А что здесь происходит? – И он указал на раскрытый саквояж.

Вскоре всё разъяснилось. Никаких денег не было и в помине. В саквояже лежали «куклы», как их называют в криминальной среде, имитации денежных пачек, изготовленные реквизиторами телевидения. В этот день в вагоне-ресторане должны были снимать сцену задержания с поличным крупного цеховика и нечестного чиновника при передаче взятки. Герман Функ служил помощником режиссёра. Тем утром он чувствовал себя неважно. После вечерних посиделок с Земелей его настигла медвежья болезнь, и большую часть первой половины дня он провёл в туалете восьмого вагона, где ехала съёмочная группа. Это он отвечал Василию из-за двери голосом, который тот принял за женский.

Съёмки едва не оказались сорваны. Герман Функ рассказал актёрам о приключениях денежного чемоданчика, и заслуженный артист республики Леонид Каневский так смеялся, что долго не мог войти в привычный образ оперуполномоченного Шурика. Что чувствовали остаток пути Анатолий и Борис Иванович, не скажу, не знаю, но Евгений был почти счастлив. Он лишился мифического богатства, но остался честным человеком и приобрёл прекрасный сюжет для рассказа. К концу поездки рассказ был почти готов.

Белгород – Курск

Шёл второй час ночи, и запас вермута в двенадцатом вагоне подходил к концу. Экстракт полыни расширил Андреево сознание до размеров Вселенной. В этой Вселенной вспыхивали сверхновые, галактики вращались и сталкивались друг с другом, наискось проносились кометы и космические корабли. Андрей полулежал на полке и пытался любоваться утончённой красотой Анны, но картинка время от времени расплывалась и подёргивалась рябью, как отражение в воде, и сквозь неё просвечивало звёздное небо. Андрей был уже совершенно пьян. Спать не хотелось, двигаться тоже, и он просто возлежал, как Цезарь на пиру, и впитывал в себя ощущения момента.

Чувства его обострились до предела и стали жить своей, отдельной от Андрея, жизнью. Привычные вещи представали в новом свете. Купе было наполнено звуками, они будто вели диалог и спорили друг с другом. Ложки в стаканах звякали в унисон, и их игривый дискант оттенял густое контральто звенящих бутылок, переборки поскрипывали баритонами, басы ухали под полом, на потолке что-то скрежетало не в такт. Время от времени всё это заглушал громкий стук колёс встречного поезда. Казалось, ансамбль неумелых перкуссионистов взялся исполнять какую-то постмодернистскую композицию, но всё время сбивается с ритма.

Публика жаждала ещё историй. Наташи насели на Ламцадрицу: просили рассказать что-нибудь занимательное из железнодорожной жизни, случаются же в поездах всякие происшествия, будоражащие воображение.

– Происшествий бывало много, – отвечала проводница. – И в мою смену тоже. Только воображение тут ни при чём, обычный криминал: кражи, пьяные скандалы, драки. Изнасилование было в спальном. И даже тройное убийство.

– Вот как? В этом поезде? Кошмар! – всплеснула руками Наташа Светленькая.

– Да, в третьем вагоне, купейном, полтора месяца назад. Там один… не знаю, как его назвать… идиот, короче… допился до белой горячки. Неизвестно, что ему там привиделось, но он ночью проснулся и… у него нож был, так он двух своих попутчиков сонных зарезал. А третий проснулся вовремя и убежал. Этот… убийца за ним по коридору погнался, но не догнал. На шум вышел проводник наш, Иваныч, мужчина пожилой. Так он и его тоже… Потом заперся у себя в купе, где трупы, на собачку закрылся. Ну, конечно, поезд остановили в Синельниково – милиция, туда-сюда… Пришлось им дверь топором выламывать. Пока его брали, он ещё милиционера в живот пырнул – совсем невменяемый был – но тот, слава богу, выжил… Два часа там стояли: всё расписание к чёрту. А Иваныч умер – жалко, хороший мужик был. Вот такая у нас работа опасная.

– Ужас какой! – Наташу даже передёрнуло. – Не надо было это рассказывать. Я же теперь спать не смогу. А вдруг… Так, мальчики, бросайте пить немедленно! А то мне страшно…

– А пить больше и нечего, – Серёга пошарил под столом и убедился,