Круг в огне: Рассказы - Фланнери О'Коннор

Он вскочил со стула, схватил его и ринулся вон из ее комнаты, чувствуя, что еще немного, и он потеряет остатки выдержки.

Томас любил мать. Любил, потому что это было для него естественно, но случалось иной раз так, что материнская любовь к нему делалась нестерпима. Иной раз она делалась не чем иным, как идиотской тайной в чистом виде, и он ощущал вокруг себя силы, невидимые токи, над которыми не имел ни малейшей власти. Мать начинала всегда с банальнейшей мелочи – с чего-то такого, что «мило было бы сделать», – а кончалось самым безрассудным образом, кончалось пляской под дудку дьявола, которого мать, конечно, не в состоянии была распознать.

Дьявол для Томаса был только оборотом речи, но этот оборот подходил к ситуациям, в которые мать попадала. Был бы у нее хоть немного развит интеллект, Томас доказал бы ей, опираясь на историю ранних христиан, что избыток добродетели вреден, что умеренность в добре порождает умеренность в зле, что если бы Антоний Великий остался дома и заботился о сестре, то никакие бесы его бы не донимали.

Томас не был циником и не выступал против добродетели, она была для него первоосновой порядка и единственным, что делает жизнь выносимой. Его собственная жизнь была выносима благодаря материнским добродетелям из более здоровых: дом она вела очень хорошо, готовила превосходно. Но когда добродетель выходила у нее из-под контроля, как сейчас, им овладевало ощущение, что тут орудуют бесы, причем это вам не просто какие-нибудь выверты ее или его собственного ума – нет, это вполне себе персоны, невидимые квартиранты, которые в любую минуту могут визгливо подать голос или звякнуть кастрюлей.

Девчонка оказалась в окружной тюрьме месяц назад из-за необеспеченного чека, мать Томаса увидела ее снимок в газете. За завтраком она долго смотрела на фотографию, а потом передала ему газету поверх кофейника.

– Надо же, – сказала она, – всего девятнадцать лет, и сидит в этой мерзкой тюрьме. А по лицу не скажешь, что плохая девчонка.

Томас взглянул на фото и увидел лицо изворотливой голодранки. Средний возраст правонарушителей, заметил он, неуклонно снижается.

– Она не выглядит испорченной, – сказала мать.

– Неиспорченные не платят необеспеченными чеками, – возразил Томас.

– Ты не знаешь, как ты сам бы поступил в тяжелых обстоятельствах.

– Необеспеченный чек не стал бы выписывать.

– Заеду-ка я туда, – сказала его мать, – и передам ей коробочку конфет.

Прояви он сразу же необходимую твердость, ничего дальнейшего бы не случилось. Его отец, будь он жив, проявил бы твердость немедленно. Коробка конфет – это был ее любимый вариант того, что «мило было бы сделать». Переселялся кто-нибудь из ее круга в город – она заглядывала с коробкой конфет; рождался у кого-нибудь из ее знакомых внук, получал сын или дочка стипендию – она заглядывала с коробкой конфет; когда один старик сломал шейку бедра, она приехала к нему, лежачему, с коробкой конфет. Явиться с коробкой конфет в тюрьму – эта идея показалась Томасу забавной.

Сейчас он стоял в своей комнате, провожал уносящийся куда-то ракетой внутри его головы смех девчонки и клял себя за тогдашнее легкомыслие.

Когда мать вернулась после посещения тюрьмы, она без стука ворвалась к нему в кабинет, рухнула всем телом на диван и, подняв свои маленькие распухшие ступни, опустила их на подлокотник. Полежав так с минуту, нашла в себе силы сесть и подсунуть под пятки газету. Потом снова повалилась на спину.

– Мы понятия не имеем, как живет другая половина, – сказала она.

Томас знал, что, хотя материнские высказывания полны общих мест, за этими общими местами стоит реальный опыт. Ему не так было жаль девчонку в тюрьме, как побывавшую там мать. Он бы с радостью избавил ее от всех неприятных впечатлений.

– Съездила? – сказал он и отложил академический журнал. – Ну а теперь советую выбросить все это из головы. Девчонке в тюрьме самое место.

– Ты не представляешь, сколько она перенесла всего, – сказала мать и опять села. – Слушай.

Несчастную девочку, Стар, растила приемная мамаша с тремя своими детьми, и старший, почти уже взрослый парень, вытворял с ней такое, что ей волей-неволей пришлось сбежать и разыскать свою настоящую мать. Эта мать, когда Стар ее нашла, отправляла ее в разные интернаты, только бы с глаз долой. И из каждого она сбегала, иначе нельзя было, до того чудовищно, просто неописуемо там с ней поступали всякие извращенцы и садисты. Томас чувствовал, что мать не была избавлена от подробностей, от которых она избавляла его. Она говорила уклончиво, расплывчато, но голос порой вздрагивал, и он чувствовал, что она вспоминает тот или иной из ужасов, которые были ей обрисованы наглядно. Он понадеялся, что пройдут дни и память обо всем этом у нее поблекнет, но не тут-то было. Назавтра она опять поехала в тюрьму, на сей раз с гигиеническими салфетками и кольдкремом, а спустя еще несколько дней сказала ему, что связалась с юристом.

В таких именно случаях Томас искренне скорбел о смерти отца, которого он живого не выносил. Старик не потерпел бы эту дурь. Не обремененный бесполезным состраданием, он сказал бы за ее спиной пару необходимых слов своему приятелю шерифу, и девчонку отправили бы отбывать срок в тюрьму штата. Он постоянно был во что-нибудь вовлечен, деятелен, вечно чем-нибудь разъярен – до того последнего завтрака, когда он, сердито зыркнув на жену, словно она одна была виновата, упал из-за стола мертвый. Томас унаследовал житейский ум отца, но не его безжалостность, и материнскую любовь к добру без ее склонности его творить. Во всем практическом его стратегия была – ждать и присматриваться к ходу событий.

Юрист выяснил, что история о неоднократных надругательствах по большей части выдумка, но, когда он сказал матери Томаса, что у девчонки психопатическое расстройство личности и что она не настолько помешанная, чтобы определить ее в сумасшедший дом, не настолько преступница, чтобы сидеть в тюрьме, и не настолько благонадежна, чтобы жить в обществе, мать прониклась сочувствием как никогда. Девчонка с готовностью призналась, что история, которую она рассказала, лжива, что она прирожденная выдумщица, а врет потому, объяснила она, что у нее комплексы. Она побывала в руках у нескольких психиатров, которые довершили ее образование – нанесли, так сказать, последние мазки. Она знала про саму себя, что безнадежна. Мать перед лицом такой беды, казалось, склонилась долу, придавленная некой мучительной тайной, вынести которую можно было, только удвоив усилия. К его досаде, она и на него стала смотреть с каким-то состраданием,