Брошенцы - Аояма Нанаэ

— Понятно…

— Да ну, какая разница? Лучше подумай вот о чем: не хочешь поработать здесь?

— Поработать?

— Да, остаться здесь и работать с нами. Это же намного лучше, чем возвращаться в скучную «Ракушку». Я сама хоть здесь и недавно, но могу сказать, что это отличное место для работы. Завтра шеф проведет с тобой собеседование, а пока можешь отдыхать сколько хочешь. Потом, когда проголодаешься, я тебе еще что-нибудь принесу.

— Подождите… Я не могу.

— Почему?

— Я ведь пришла сюда с совсем другой целью… Да и вообще, я уже работаю — в химчистке «Ракушка», пункт Имояма, в Шестом квартале.

— Да брось ты эти формальности. Здесь и работа куда веселее, и зарплата лучше. Возвращаться обратно — ужасная глупость.

— Но… как же Ватая-сан… — Тут я осеклась. Мысли закрутились в голове. Я внезапно поняла, что уже три дня не связывалась с Ватаей. А моей экосумки, в которой был телефон, в этой комнате, очевидно, не было.

Анн продолжила, словно подталкивая меня к решению:

— Попав сюда, я наконец поняла, сколько всего жизнь мне недодала. А уж к таким жмотам, как в «Ракушке», я точно возвращаться не советую. И по правде говоря, Юко, на твое место кого угодно можно найти. Спорим, уже и нашли? Но тебе, знаешь ли, крупно повезло. Здесь точно найдется работа, которую умеешь делать только ты. Как говорится, где потеря, там и находка. Лодочка-то как раз мимо переправы проплывала — все в руки само идет как по маслу.

— Но…

— Давай-ка без «но». Зачем упускать такую возможность? Впрочем, для начала отдохни хорошенько до завтра, а потом решишь, как быть дальше. Если хочешь узнать, что это за место, можешь потом походить тут и все посмотреть. Но сейчас тебе лучше поспать. Ты, когда спишь, прямо натуральный младенчик. Убавить тебе свет? — Анн, покрутив что-то, едва заметно выступающее из стены, убавила освещение, затем прошептала: — Спокойной ночи. — После этого она вышла из комнаты.

«Работать здесь? Ватая-сан этого не одобрила бы». Мысль вспыхнула у меня в голове автоматически, но слова Анн не отпускали, и я вдруг ясно представила себе, как Ватая стоит за прилавком в пункте приема и выдачи Имояма рокутё-мэ рядом с какой-то незнакомой мне девушкой, оформляя квитанции.

Мы проработали бок о бок семь лет. Но ни разу не сходили вместе куда-нибудь поесть, она никогда не приглашала меня к себе домой, ни разу не предложила поехать в какое-нибудь путешествие, не поделилась со мной ни одним секретом.

Четыре дня подряд я не появлялась на работе. Зная нетерпеливый характер Ватаи, можно предположить, что этого ей хватило, чтобы махнуть на меня рукой и начать искать нового сотрудника. Вероятно, она даже уже нашла кого-то более сообразительного, кто схватывает все на лету, и теперь с этим новым работником благополучно управляется в нашем пункте приема и выдачи.

«Ты как пустая электричка на перегоне» — эти слова, сказанные ею когда-то давно обо мне, снова всплыли в памяти. У электрички на перегоне нет ни имени, ни сути, ведь на ней никуда никто не едет. Если состав заменить на другой такой же, в отсутствие пассажиров никто даже и не заметит. Не будет ни опоздавших, которые могут получить выговор, ни жалобщиков, ни сбоев в расписании.

Если дело действительно обстоит так, как говорит Анн, и пути назад уже нет, то, возможно, не так уж и плохо попробовать начать все заново в этом новом месте. Какая бы работа меня здесь ни ждала, по крайней мере я смогу каждый день, сколько захочу, нежиться в горячей воде местной купальни. К тому же тот факт, что у меня больше нет мобильного телефона — единственной моей связи с Ватаей, — приносил какое-то странное облегчение.

Но беспокойство не отпускало. Я подумала о Полосатике у заброшенного дома. Что касается Ватам и даже Тинаямы, который, по сути, меня бросил в трудную минуту, в конце концов, кто-то вроде них наверняка снова появится в моей жизни, даже если ничего особого для этого не делать. Но Полосатик… Полосатик — он единственный и неповторимый. Он, может быть, и не ждет нашей встречи, но я жду. А если я останусь здесь и начну работать, тогда мы так и не сможем помириться. Тогда мы действительно никогда больше не встретимся… И в то же время где-то глубоко внутри мне хотелось избавиться от этого желания увидеться с ним, от этого страха потерять его навсегда. Хотелось стать человеком, которому неведомы тревоги. Легким, как облако.

Остаться здесь или вернуться? По мере того как я прислушивалась к своему сердцу, мысли становились все тяжелее, как будто кто-то включил режим замедленного воспроизведения. Я вжалась головой в подушку и крепко зажмурилась. И вот, когда я снова начала проваливаться в бессознательное состояние, где-то на грани сна и яви вдруг всплыла мысль. Я вспомнила о том, что совсем упустила из виду: «Где Юдза и Киё?»

Сонливость мгновенно рассеялась, и я резко села. Надо выйти и осмотреться! Я поднялась на ноги и тут же почувствовала, как мир передо мной куда-то поплыл. Голова закружилась так сильно, что показалось, будто глаза на мгновение повернулись вокруг своей оси. Я инстинктивно оперлась о стену. От нее шло слабое тепло; может быть, внутри тоже проходит горячая вода? Я прислушалась, прижав ухо к стене. Но с другой стороны не было слышно ни звука.

Я осторожно приоткрыла раздвижную дверь. За ней расстилался мягкий полумрак, а прямо напротив, через узкий коридор — такой узкий, что двое могли бы разминуться только боком, — была еще одна такая же перегородка-фусума. Оглядевшись по сторонам, я увидела, что коридор очень длинный, не коридор даже, а уходящая вдаль галерея, по обеим сторонам которой тянулись одинаковые раздвижные двери-фусума. Это немного напоминало ряды кабинок в интернет-кафе, но было одно важное отличие: вместо номеров у каждой комнаты было свое название в честь какого-нибудь цветка, как это принято в традиционных гостиницах-рёканах. Комната напротив называлась «Гвоздика». Моя — «Мальва». Справа и слева располагались «Ноготки» и «Колокольчик».

Пол во всех комнатах был слегка приподнят по сравнению с полом в коридоре, и у каждой двери в нише под выступающим из-под фусумы порожком аккуратно стояли тапочки. Анн сказала, что здесь спят и другие люди, но из соседних комнат не доносилось ни звука. Не было слышно ни дыхания, ни