Конец одного романа - Грэм Грин

Когда я получил книжку и дал ему, он стал поспокойней. Но я волновался, потому что доктор сказал, рисковать больше нельзя, в среду поедем в больницу, а если есть свободная койка, так сегодня. Значит, я не спал, беспокоился из-за моей бедной жены и из-за мальчика. Не постесняюсь сказать Вам, мистер Бендрикс, что я очень молился. Я просил Бога, а потом я просил жену что-нибудь сделать. Если на небе кто-нибудь есть, она-то уж там, и еще я попросил миссис Майлз. Если взрослый мужчина способен на такое, не надо удивляться, что мальчику всякое видится. Когда я утром проснулся, температура была 99, живот не болел, так что доктор пришел и сказал, что подождать можно. Мальчик сказал ему, что боль забрала миссис Майлз, тронула правую сторону живота, Вы уж простите за нескромность, и надписала ему книжку. А доктор сказал, его нельзя беспокоить, книжка его нервирует. При таких обстоятельствах я бы не хотел ее держать…»

Я перевернул листок, там был постскриптум: «На книжке что-то написано, но это, конечно, очень давно, когда м-сс Майлз была маленькая, только я не могу ему объяснить, а то боли вернутся. Ваш А. П.» Я посмотрел на первую страницу. Карандашом были выведены шаткие буквы, как в других книгах, где маленькая Сара Бертрам записывала свои поучительные стишки:

Я была больная, получила эту книгу

Если украдешь, тогда получишь фигу,

А вот если заболел,

Прочитай, и будешь цел.

Я пошел в столовую с книгой в руке.

— Что там? — спросил Генри.

— Книга, — сказал я. — Вы читали, что там написано?

— Нет, а что?

— Так, совпадение. Кажется, суеверным можно быть и без католичества.

Я дал ему письмо; он прочитал его и вручил священнику.

— Не нравится мне это, — сказал Генри. — Сара умерла. Я не хочу, чтобы о ней болтали.

— И я тоже.

— Это вроде сплетен.

— Они не сказали о ней ничего плохого, — вмешался отец Кромтон, кладя на стол письмо. — Ну, я пойду.

Но не двинулся, все глядел на письмо.

— Какая там надпись? — спросил он.

Я толкнул к нему книгу и сказал:

— А, это давно написано! У нее такие надписи во всех книгах.

— Время — странная штука, — сказал отец Кромтон.

— Конечно, мальчику не понять, что она не сейчас написала.

— Святой Августин[37]спрашивал, откуда берется время. Он решил, что оно приходит из будущего, которого еще нет, в прошлое, которого уже нет, через настоящее, у которого нет длительности. Не думаю, что мы понимаем время лучше, чем ребенок.

— Я не имел в виду…

Он встал.

— Не расстраивайтесь, мистер Майлз, — сказал он. — Это показывает только, какая хорошая у вас жена.

— Что мне с того? — сказал Генри. — Она — в прошлом, ее уже нет

— Человек, который писал письмо, очень разумен. Совсем неглупо молиться мертвым, а не только о них. — И он сказал снова: — У вас очень хорошая жена.

Тут я не выдержал. Наверное, меня довело его благодушие — я чувствовал, что его не проймешь никаким доводом. Он, видите ли, так хорошо понял ту, кого и знал-то часы, ну — дни, а мы знали годами. И я сказал:

— Ничего подобного.

— Бендрикс! — крикнул Генри.

— Она могла провести любого мужчину, — говорил я, — даже священника. Она вас обманула, как мужа, как меня. Она всегда врала.

— Она не притворялась.

— У нее были другие любовники, не только я…

— Вы не имеете права, — резко сказал Генри.

— Оставьте его, — сказал отец Кромтон. — Не трогайте его, несчастного.

— Мне не нужна профессиональная жалость. Приберегите ее для своих кающихся.

— Не вам приказывать, кого мне жалеть, мистер Бендрикс.

— Каждый мог с ней спать.

— И не вам говорить о покаянии. Я двадцать пять лет исповедую. Мы не можем сделать ничего, чего бы не сделали святые до нас.

— Мне не в чем каяться, кроме глупости. Идите к своим овечкам, к своим четкам, в свою мерзкую будочку.

— Вы найдете меня там, когда захотите.

— Это я захочу? Не люблю грубить, но я вам не Сара. Не Са-ра.

Генри сказал:

— Простите, отец.

— Ничего. Я видел страждущих.

Никак я не мог пробить его благодушную шкуру. Отодвинув стул, я ответил:

— Нет, отец. Я не страдаю. Я ненавижу. Я ненавижу ее, потому что она потаскушка, и Его, потому что она в него вцепилась, и вас с вашим Богом, потому что вы ее у нас забрали.

— Вы умеете ненавидеть, — сказал отец Кромтон.

Я чуть не плакал — я никак не мог причинить им боль.

— А ну вас к черту! — сказал я и хлопнул дверью, пускай сидят. «Пускай учит Генри своей премудрости, — думал я. — Если я не с тобой, я буду один. Всегда. Да, могу во все это поверить! Закрою глаза, посижу и поверю, что ты пришла ночью к этому мальчику, коснулась его, спасла. Я тоже просил тебя спасти от меня эту девицу, и ты мне тут же подсунула твою мамашу, так бы они сказали. Но если я поверю в это, я поверю в твоего Бога. Я должен буду Его любить. Лучше уж любить тех, кто с тобой спал».

«Надо быть разумней, — думал я, поднимаясь по лестнице. — Сара умерла, мертвых не любят так, как живых, а она — не жива, ее нет. Я не должен верить, что она жива». Я лег на постель, закрыл глаза, попытался быть разумным. Если я и сейчас ненавижу, могу ли я ее любить? Можно ли любить и ненавидеть сразу? Или я себя ненавижу? Книги, которые я так ловко пишу, писательскую хватку, которая велела мне соблазнить женщину, чтобы собрать материал. Тело, которое так много наслаждалось, но не могло выразить того, что было в сердце, и недоверчивую душу, которая послала Паркиса, чтобы он присыпал пудрой звонки, рылся в корзинах, крал наши тайны.

Я вынул из ночного столика ее дневник, открыл наугад и прочитал под датой: «1 января»: «Господи, если я тебя ненавижу, что это значит?» И я подумал: «Ненависть к Саре — это любовь к ней, ненависть к себе — тоже любовь. Я не стою ненависти — я, Морис Бендрикс, автор „Честолюбивого хозяина“, „Увенчанного облика“, „Могилы на берегу“. Бендрикс-писака. Если Ты есть, — думал я, — никто, даже Сара, не стоит ненависти. Иногда я ненавижу себя, но стал бы я себя ненавидеть, если бы не любил? О Господи, хотел бы я и впрямь Тебя ненавидеть!..»

Я вспомнил, как Сара молилась Тому, в Кого не верила, и заговорил с той, в кого не верил. Я сказал: «Ты принесла в жертву нас обоих, чтобы я не умер, но разве это жизнь без тебя? Хорошо тебе любить Бога. Ты умерла. Ты с ним. А я болен жизнью, страдаю здоровьем. Если я Его полюблю, я не могу тут же умереть. Мне придется что-то делать. Я трогал тебя, целовал — когда любишь, что-то делаешь. Незачем говорить, чтобы я не страдал, как тогда, во сне. Если я вот так полюблю, всему конец. Когда я любил тебя, я не хотел есть, не глядел на женщин, а полюблю Его — все будет пусто без Него. Я даже работать не смогу, больше не буду Бендриксом. Сара, я боюсь!»