Зултурган — трава степная - Алексей Балдуевич Бадмаев

— Какой наглец! И глаз не отведет! — ярился Бергяс. — Такому все нипочем… Говори, где деньги? Все говори, как на исповеди!

— Деньги у ааки, — ответил Церен, весь колотясь от страха.

— Где тринадцать рублей, мы знаем! А остальные где? Куда часы подевал, рассказывай!

Бергяс, не дождавшись ответа, ударил мальчика по щеке. Церен закачался, но не упал.

Сердце Церена одеревенело, он не понимал, почему с ним так зло говорят, за что бьют? Какие деньги — «остальные»? Про какие часы говорит староста?

— Признавайся, где кошелек? — Бергяс крепко держал его за воротник рубашки.

— Не знаю, о каком кошельке вы говорите? — пролепетал Церен.

— А, не знаешь! — Бергяс со всего маха ударил паренька по лицу.

Церен рухнул как подкошенный. Тут Сяяхля выбежала из-за полога, стала между мужем и Цереном, принялась тормошить мальчика. Видя, что муж не отступится, она решительно заслонила собой мальчишку.

— Если вам так неймется, бейте меня, Бергяс! — в ее взгляде был тот самый огонь, который всегда ослеплял Бергяса. Жена редко бывала столь гневной и решительной. Рассудок подсказал Бергясу: Сяяхля сейчас на том рубеже, когда никто не знает, что произойдет, если этот рубеж переступить.

— Если не боитесь суда людского, побойтесь бога! Вы не калмык, Бергяс! Вы забыли пословицу: увидев перед собой вшу, не вынимай из ножны кинжала! — твердо напомнила Сяяхля, едва сдерживая себя.

— А, шут с ним, — сказал Бергяс устало, опускаясь на ковер. — Уведи его, Лиджи, с моих глаз, а то действительно прикончу ненароком.

Бергяс знал: если он не смог чего добиться от батрака или табунщика, завершит дело Лиджи.

С этой минуты в кибитке распоряжалась Сяяхля.

— Лиджи, Така! Не смейте Церена пальцем тронуть!.. Церен, подожди, я сама отведу тебя домой! — Сяяхля была на пределе своего возмущения.

— Тоже нашлась провожатая! — буркнул Лиджи. — Небось и сам дорогу найдет.

Вскоре все они ушли. Бергяс, оставшись один, потянулся к водке.

Когда Сяяхля, проводив избитого Церена, покинула джолум Нохашка, там появились Лиджи и Така. Невзирая на рыдания матери, они подступились к Церену с требованием сознаться в краже.

— Така! — воскликнул мальчик, превозмогая боль. — Чего же ты не скажешь отцу, что видел своими глазами, как русские давали мне деньги?.. Если ты не скажешь правды, об этом все равно скажут другие, у кого совесть еще не потеряна!

После этих слов Така стих. Он вдруг согласился пойти к Лабсану или Шорве. На самом деле Така хотел лишь вызвать Церена из дому. Собрав мальчишек у околицы, Лиджи и Така стали допрашивать их по одному, в сторонке. Слабовольного Лабсана они довольно скоро заставили отказаться от защиты Церена. После двух-трех увесистых оплеух он стал повторять за взрослыми, что не видел никаких денег. Но Шорва лгать отказался. Избитый еще больше, чем Церен, он твердил лишь о том, что сам видел: русские точно дали две бумажки Церену.

— Ты же слеп, как курица на нашесте! — издевался над Шорвой Така. — Что ты вообще смыслишь в деньгах?.. Ну, говори, слепырь!..

Шорва и Церен, поддерживая друг друга, еле добрались до дома.

На следующее утро, еще до восхода солнца, к кибитке Бергяса прибежала растрепанная, вся в слезах, проведшая бессонную ночь мать Церена — Булгун. Вид ее был ужасен! Она совсем недавно похоронила мужа, едва не умерла дочь, а тут беда свалилась на сына! «Люди добрые! Скажите же, за что на одну семью столько страдания!»

— Если вам нужна моя жизнь, возьмите ее! — Булгун разорвала ворот рубашки и преградила дорогу вышедшему из кибитки Бергясу. — Пощадите детей, вы же глава всего рода!

— Будешь вопить спозаранку на весь хотон, — сказал ей, оглядываясь по сторонам, Бергяс, — я велю связать тебя и отправить в город… Там есть больница для таких, как ты!

— Вы все можете!.. Ничего святого в душе! Вы совсем забыли бога! — выкрикивала в отчаянии Булгун. — Отступитесь от моих детей!

Она рванула ворот еще раз, пуговицы отлетели. С обнаженной грудью, растрепанная, с остекленелыми глазами Булгун была страшна в этот миг.

— Сейчас же замолчи! — приказал Бергяс. — Если ты не перестанешь сыпать проклятия во время восхода солнца, я убью тебя своими руками!

Из кибитки выбежала Сяяхля, со слезами обхватила за плечи обезумевшую от горя женщину.

— Милая Булгун, я все знаю. Это я виновата! Мне нужно было посидеть у вас, пока эти изверги не ушли от джолума! Успокойся! Я отыщу этот проклятый кошелек и заставлю мужа наказать виновных! Прошу, пожалуйста, ради меня: не проклинай мужа в момент восхода солнца! Побереги себя и нас!

От участливых слов Сяяхли Булгун пришла немного в себя. У калмыков существует поверье: если при восходе солнца или в момент заката человек пожелает другому плохое, заклятье это исполнится. Люди остерегаются тех, кто не сдержан и может в забывчивости кинуть сорное слово с утра или под вечер. Не зря Бергяс, а затем и Сяяхля испугались отчаявшейся в горе матери Церена. За ночь она не сомкнула глаз над избитым сыном. Опомнившись, Булгун стала уверять Сяяхлю, что она не таила зла на Бергяса — ей жаль несчастного ребенка… Кто же его пожалеет, если не родная мать?

Убитая горем женщина смирилась перед голосом разума и участливым словом такой же матери, как она, смирила свой гнев, бросила под ноги своему врагу грозное оружие.

Бергяс же не пересилил в себе вставшего на дыбы зверя. Он перебирал в уме все возможное и невозможное, чтобы доказать свою силу и власть над непокорными, пресечь своеволие. Исчезновение кошелька он так или иначе связывал с приездом русских. Но русские были не случайные люди, не нищий народец. Значит, кто-то из своих… Кто же? Ближе всех к кошельку сидел Церен. Нужно выдавить из него признание!

Когда солнце уже заметно поднялось, Булгун опять пришла к кибитке старосты. На этот раз она была почти спокойной. Женщина тоже искала истины и ради спасения сына придумала сама для себя казнь.

— Я пришла сказать вам, что готова на все. Если нужно, я стану на колени перед бурхан-багши[37] при горящих лампадах. Я дам клятву, что мой сын честен! Он не трогал вашего кошелька. Если же мы виноваты, пусть нас накажет бог!

Булгун стала у порога кибитки на колени, сложила ладони, подняв их на уровень лба.

Бергяс упрямо созерцал все это, думая о своем. Женщина продолжала:

— Если такой клятвы покажется мало, я готова… я готова идти на то, чтобы зажарить живую мышь в раскаленном котле. Любой клятвой пытайте меня, но отведите напраслину от моего сына!

Она зарыдала, пряча лицо в