Банда из Лейпцига. История одного сопротивления - Иоганнес Хервиг

Я молча кивнул.

– Ты прав, Харро. Мы никогда об этом не говорили. – Она закрыла глаза и повела головой, как будто желая стряхнуть какую-то мысль. – Глупо, верно? – сказала она потом. Я еще раз кивнул. Ее голубые глаза пронзали меня насквозь. – У меня уже было два парня. Но все не то. Может быть, поэтому я не очень-то проявляла инициативу. – Она улыбнулась, почти извиняясь.

– А у меня никогда никого не было. Может быть, поэтому я не очень-то проявлял инициативу.

Мы оба улыбнулись. Какое-то время мы молчали.

– Сигарету? – спросила наконец Жозефина, доставая свои неизменные Eckstein.

Я взял себе одну.

– Знаешь, мне, честно говоря, совсем не понравилось, когда ты стал увиваться вокруг этой девицы, – сказала она, дав нам прикурить от одной спички. – Я поняла, что мне совсем не безразлично, как там у вас все складывается. Но что поделаешь – поезд ушел. – Ее малиновые губы снова улыбнулись. – Ладно, все хорошо. Значит, просто не судьба.

Она рассмеялась. Не столь беззаботно, как тогда на мостках, но почти.

– А ты обратил внимание на нашего Пита? Таким красавцем теперь выглядит, когда избавился от всех лишайных пятен. А то ведь смотреть было страшно.

И вдруг стало как-то очень легко. Исчезли нервная скованность, напряжение, страх. Я беззаботно болтал с Жозефиной как ни в чем не бывало. В тот день мы сделались просто хорошими друзьями.

Через две недели зиме пришел полный конец. Дрозды и малиновки заливались на весь город громкими песнями, возвещая наступление весны. Даже в квартирах пахло фиалками и сырой землей. Я виделся с Кетэ так часто, как только мог. Времени у меня было много, поскольку я теперь не ходил на занятия гитлерюгенда. Мы встречались на улице, в парке или в лесу и подолгу гуляли. Школа и дом меня совсем перестали волновать. В этом не было никакого осознанного сопротивления, просто рядом с Кетэ все меркло и отступало куда-то на второй план. Тем неприятнее мне было услышать от господина Франка, что нашему классу предстоит пройти многодневный курс противовоздушной обороны.

– Участие обязательно! Кто пропустит, тот должен будет пройти курс отдельно. Кто не явится без уважительных причин, того после Пасхи будет ждать сюрприз. Уж я об этом позабочусь! Все поняли?

То, как господин Франк преподнес нам эту новость, не оставляло сомнений, что шутить он не будет. Он мог бы прямо сказать: кто не придет, тот останется на второй год. Будущее меня, признаться, не слишком беспокоило, но все же мне хотелось иметь в конце года приличный табель. Или хотя бы как-то переползти в следующий класс. Пусть только для видимости. Фундамент, на котором еще недавно стояла моя упорядоченная жизнь, уже давно дал трещины. Но об этом совсем необязательно знать всем.

Занятия были назначены в казармах в Голисе. Утром наш класс потянулся к темным железным воротам. Дежурный солдат встретил нас с поджатыми губами, суровый и серьезный, – он выглядел почти безгубым. Мне почему-то подумалось, что это он сам раскрасил свою деревянную будку в черно-красно-белые полосы – на государственном флаге цвета располагались в другом порядке. Но по крайней мере хоть не забыл свастику нарисовать у себя над головой.

Карл Бранд, Ганс Штавике и их подручные прямо цвели и пахли в этой военной обстановке. С горделивой осанкой, выпятив грудь колесом, шагали они по плацу, напоминая, впрочем, скорее прогуливающихся селезней, чем бравых бойцов.

В одном из бесчисленных бараков казармы был устроен временный учебный класс. В первой половине дня какой-то рекрут-блондин с хриплым голосом пытался посвятить стоящих и сидящих перед ним учеников в тайны оказания первой помощи. Когда он дошел до искусственного дыхания по принципу «рот в рот», в наших рядах раздались смешки. Господин Франк посмотрел на нарушителей испепеляющим взглядом.

Вторая половина дня прошла под знаком боевых химических веществ. Нам нужно было тренироваться в надевании старых и новых моделей противогазов. Два унтер-офицера руководили тренировкой. Они были похожи на Пата и Паташона[71]. Особое внимание эти двое почему-то уделили самой простой защитной маске. Я уже давно привык внимательно присматриваться и прислушиваться ко всему вокруг и скоро понял, в чем причина такого усердия в освоении именно данного средства защиты.

«Народные маски», «летом начнут всем раздавать», – долетело до моих ушей, когда я подслушивал, о чем беседует в сторонке коротышка Паташон с господином Франком. Тот кивнул, будто речь шла о самом обычном деле. В этот момент я вспомнил, что друзья моих родителей еще весной 1933 года говорили: Гитлер непременно затеет очередную войну. Мне стало не по себе.

Дела мои с Кетэ напоминали прекрасный полет на мягком, пушистом облаке, которое временами потряхивало от обуревавших нас чувств. Мы целовались и обнимались при всякой удобной возможности, но не переходили границ. Я был темным шестнадцатилетним юнцом, которого распирало от желаний и любопытства, но у которого не было никакого определенного плана. У нас дома тема половых отношений была запретной, в отличие от того, что мне доводилось слышать в нашей компании. Я был предоставлен своему воображению, а то, что оно мне подсовывало, не поддавалось никакому словесному описанию. Меня совершенно пленяла картина, от которой у меня внутри, в самых потаенных уголках моего тела, все будоражилось, и происходило это всякий раз, когда я представлял себе Кетэ раздетой. Но до этого мы еще не дошли.

Кроме того, нужно было заранее решить две проблемы чисто практического свойства. Во-первых, хорошо было бы выяснить, как избежать нежелательной беременности. Мои обрывочные знания по этой теме ровно тут и заканчивались – я только знал, что об этом следует позаботиться. Краем уха я что-то такое слышал о каких-то там специальных днях, которые надо высчитывать. Придется с этим разобраться получше. Может, Жозефина мне тут поможет. «У меня уже было два парня», – отпечаталось в моей голове, как перерисованный под копирку фрагмент запретного рисунка. Интересно, как далеко она заходила с ними?

Во-вторых, желательно было обеспечить подходящее место. Во второй половине дня мои родители нередко уходили из дома, но стопроцентной гарантии тут быть не могло. А вечерами они вообще всегда сидели дома. И даже если бы мои отношения с ними были не такими натянутыми, я все равно при всем желании не представлял себе, как это мы с Кетэ отправимся в наше первое самостоятельное плавание, если они будут сидеть за стенкой.

У Кетэ обстановка была не лучше. Мы с ней, конечно, об этом не говорили, но я и так знал, что отец