Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Выходить из дому мне не разрешали, говорили: «Чего ты не видела в городе? Тебе и тут хорошо!» И давали мне что-нибудь еще постирать. И я стирала. Стирала и мыла до боли в спине. Вспоминала Дину. Думала: «Что-то она сейчас делает?»

Когда наступало время садиться за стол, передо мной клали два сырка и кусок хлеба. Однажды я спросила:

— Интересно, когда же здесь едят всерьез?

— Уж не думаешь ли ты, что это тебе ресторан? — отвечали мне.

После трех недель такой музыки однажды утром я, съев свой последний сырок, ушла. И больше не вернулась. Даже не потребовала денег за эти три недели. При одной мысли о стирке у меня начиналась морская болезнь.

* * *

Иду в бар Бенгази. Застаю там своих друзей карманников. Кто предлагает рюмку, кто сигарету, кто кофе. Наперебой кричат:

— Тереза, как дела?

— Где ты пропадала?

Говорю:

— Ездила в Анцио, на похороны брата.

Они:

— Бедная Тереза, выпей кофейку!

И все так сердечны, внимательны.

В баре Бенгази встречаю Дину, все такую же красивую, веселую, подтянутую. Она спрашивает:

— Чем промышляешь?

— Ничем, — говорю, — сижу без гроша в кармане. Нанялась было в прислуги в семью торговца фруктами, которые сами никогда фруктов не ели и все кормили меня плавлеными сырками да хлебом.

Дина говорит:

— Не хочешь съездить со мной в Чивитавеккию навестить сестру? Ее муж, по прозвищу Князь, продает там рыбу в порту; поедем к нему и… попробуем у него одолжить денег.

Я говорю:

— А что скажет этот Князь, когда увидит таких голодранок?

— Уверяю тебя, что примет он нас хорошо. Он добрый. Спрашиваю:

— Ну а на какие шиши мы поедем?

— Очень просто. Выйдем на Аурелию и проголосуем.

Сказано — сделано. Выходим на Аурелию у городских ворот. Проносится машина, другая, двадцатая. Ни один черт не останавливается.

Тоска, да и только! После четырех часов ожидания мы начали терять терпение. Я ворчу:

— Нет, эти попутки — сплошное идиотство. Тут никто не останавливается.

Дина успокаивает:

— Обожди, хоть одна да остановится.

Около часу возле нас тормозит грузовичок. Шофер спрашивает:

— Куда?

— В Чивитавеккию.

— Я в Ливорно или, вернее, даже в Сиену. Садитесь!

И мы сели.

Шофер рассказывает нам про Сиену, которая, по его словам, просто красавица, и про то, как там здорово жить. Словом, никак не нахвалится своим городом. Дина говорит:

— Мне бы очень хотелось там побывать. Я никогда не видела Сиену.

Шофер дает нам свой адрес и берет с нас слово непременно его навестить, если нам случится туда попасть.

Останавливаемся в Чивитавеккии. Благодарим, прощаемся и слезаем. Заявляемся в дом Дининой сестры. Хозяйка грубая, неприветливая. Вместо «здравствуйте»:

— Какая нелегкая вас принесла?

Князя не было дома. Дина объясняет сестре, что мы остались совсем без денег и что нам нужна помощь. Но та говорит, что сама сидит без гроша. Затем добавляет:

— Уходите, уходите, я не хочу посторонних в доме.

И выгоняет нас вон. Даже поужинать не предложила.

Спрашиваю:

— Что будем делать? Вернемся в Рим?

— Вернемся, — говорит Дина.

И мы снова на Аурелии.

Останавливается машина, но не на Рим, а на Сиену.

Я говорю:

— Что ж! Поехали в Сиену! Там отыщем нашего милого водителя грузовичка!

Потом мне вспомнилось, что сына моего Мачео вывезли на дачу в те самые места под Сиеной. Не то в Аквапенденте, не то в Аквавиву.

Говорю Дине:

— Может, навестим моего сына?

— А вдруг твои родственники погонят нас в шею? — отвечает Дина.

— Пусть гонят. Мне бы только взглянуть на него, а там ладно.

Моему Мачео было уже пятнадцать лет. Дело происходило в тысяча девятьсот пятьдесят первом году. Мне стукнуло тридцать четыре. «Интересно, — думаю, — какое впечатление я произведу на него после стольких лет?» Его взяли на воспитание сестры мужа и никак не хотели его мне показывать.

От Сиены нам пришлось пройти почти два километра пешком, чтобы разыскать это затерянное в горах селение. Там мы спросили, где проживает семья Панелла. Никто о таких не слыхивал. Хорошо еще, что я вспомнила их фамилию. Они были родственниками родственников моего мужа.

Стучимся в другую дверь. Нам открывают. Спрашиваю:

— Вы знаете тут кого-нибудь с такой фамилией?

— Нет! — говорят нам и захлопывают двери перед нашим носом.

Стучимся в третью дверь. Там тоже ничего не знают.

Я поясняю:

— Это семья из Рима, сюда они приехали с мальчиком, которого зовут Мачео.

— Нет, — говорят нам, — нет тут никакого мальчика.

И все это с какою-то опаской, подозрительностью.

Настучавшись этак во множество дверей, мы потеряли терпение. Дина говорит:

— Знаешь что, милая, я проголодалась.

Мне тоже хотелось есть. Но я бы покрутилась еще, если бы не начало темнеть, а у нас ведь не было ни ночлега, ни денег, чтобы поесть. Я соглашаюсь:

— Ну что ж, пошли.

Но мысль повидать сына мне крепко засела в голову.

Мы вышли на автостраду. Проходит одна машина, другая — никто не останавливается. Мы сели на бровку полумертвые от голода, опухшие от усталости ноги нестерпимо ныли. Машины пролетали мимо, даже не замечая нас. Я говорю:

— Тут мы как иголки в сене, давай вылезем вон на тот пригорок.

Едва мы там расположились, как выныривает маленький фургончик и тормозит. Водитель спрашивает:

— Вам куда?

— Нам бы в Рим! — говорим мы ему.

— Нет, — говорит, — я в Ливорно; хотите — подброшу, нет — как хотите.

Я решаюсь:

— Ладно, пусть хоть в Ливорно.

Мы садимся и едем.

Этот мужичонка в кепке, надвинутой по самые брови, все время молча посматривал на наши ноги. Дина спросила:

— Послушайте, у вас случайно не найдется какой-нибудь еды? Мы просто подыхаем от голода.

«Ну, — думаю, — сейчас этот тип высадит нас». Я бы скорее умерла, чем попросила. Но Дине все трын-трава, она бесшабашная.

Поразмыслив немного, водитель сказал:

— Ладно, я вас покормлю; сейчас мы остановимся у придорожной траттории и поужинаем.

Этот осел, по-видимому, на что-то надеялся. И точно, он сразу стал с нами заигрывать, класть руку на Динино колено.

— Убери руки, — попросила она, без металла в голосе, — потом поговорим.

Ее слова он принял с покорностью и руку убрал.

Мы зашли в шоферскую тратторию, народу там было полно, и еда добротная. Заказали спагетти,