Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Видя мои траты, он интересовался:

— Прости, пожалуйста, как это ты оборачиваешься? Кто тебе платит столько денег? Одна, впрочем, догадка у меня есть, не знаю, правильная она или нет. Думаю, что правильная.

Я ему говорила:

— Ты думаешь, что я торгую собой? Ошибаешься. Это мои сбережения, и скопила я их честным трудом. Но пусть тебя это не заботит. Раз у тебя нет денег — плачу я.

Он видел, сколько я трачу, видел, как я вытаскиваю бумажки по пять тысяч лир, и не возражал. Мы ели, спали в гостинице, и всегда за мой счет. К тому же я делала ему еще подарки.

Я подарила ему часы массивного золота с золотым браслетом за шестьдесят тысяч лир. Дарила рубашки, ботинки, запонки. Кстати, запонки были просто чудесные: серебряные, с веточкой коралла на четырех золотых колечках, а с другой стороны — золотая пуговка с куполом святого Петра. Чтобы найти такие, я обшарила полгорода.

Едва у меня заводились деньжонки, как я покупала ему подарок. Он же за все время подарил мне маленькую бутылочку ликера, которую привез из Франции, куда ездил с министрами на какое-то сборище Атлантического пакта.

Во Франции он пробыл целую неделю и потом вернулся вот с этой бутылочкой. Я сказала:

— Спасибо!

— Это, — похвастал он, — тончайший французский ликер, самый шикарный.

Я его так и не пригубила: годами таскала с собой в память о Тонино, покамест однажды где-то не потеряла.

Ради него я воровала, поминутно рисковала. Чтобы раздобыть денег, чтобы выглядеть в его глазах красивой, я готова была идти на все. С Диной я охотилась за бумажниками, с некой Джанной, по кличке Большеротая, и ее дружком, по кличке Безголосый, ходила по магазинам. С другими подружками не брезговала ходить по обычному карманному делу.

— Ты должна, — обучали они меня, — держаться нас в автобусе, должна смотреть прямо в глаза тому, у кого срезаешь сумочку или кому запускаешь руку в карман. Если ты смотришь в упор на свою жертву, то она нипочем не почувствует твоих рук.

Одним словом, они преподали мне целый курс. Я схватывала все на лету и быстро поднаторела.

Но так как денег всегда не хватало, то я вынуждена была работать «по совместительству». Никогда я столько не торговала, никогда так не запутывалась. Я торговала оливковым маслом, сигаретами, чем попало, вплоть до вещей самых рискованных. Я всегда вызывалась первая. Только бы иметь свободные деньги.

Вечером неизменно я шла в бар Дженио на встречу с Тонино. Он был всегда безукоризненно точен. В синем костюме, серебристом галстуке он был так красив, что все на него заглядывались. Брови у него были темные, а щеки бледные, гладкие, губы припухлые, чуть капризные, зубы маленькие, ровные и белые.

Танцевать мы ходили в заведение «21 апреля». Я приобрела себе вечернее платье из оранжевого бархата. При первой возможности я бежала в парикмахерскую делать прическу. Ходила к некоему Иларио. Этот Иларио держал парикмахерскую возле Киногородка. Был он мастером своего дела. Причесывая меня, он приговаривал:

— Видишь, как красиво? Вот Тонино будет доволен!

Он знал, что красота была мне нужна исключительно для Тонино, он его знал. Это я их познакомила. Наведя последний штришок своими ловкими руками, он оглядывал меня и целовал в лоб. А я оставляла ему в благодарность изрядные чаевые.

Тонино придавал большое значение внешнему виду: ему нравилось, когда я хорошо выглядела и на меня посматривали. Он водил меня в места, в которых я никогда не бывала, и всякий раз это мне казалось целым открытием. Мы ходили на бега, в тир, в кино. Я просто с ума сходила по этому Тонино Сантите!

Порой бывало, что он раздражался. Вдруг начинал меня торопить:

— Пойдем, пойдем, — и тащил меня за руку.

Дело в том, что он никак не хотел, чтобы его видели со мной некоторые его сослуживцы по министерству. Он понял, что я воровка, и боялся для себя неприятностей.

В августе его домашние уехали и квартира осталась пустой. Жил он на виа Де Полис. Как-то я ему говорю:

— Пошли к тебе!

Для меня наступили тяжелые времена; денег не было ни гроша. Но с ним я держала себя как ни в чем не бывало. Брала в долг под проценты из расчета пятьдесят на сто.

Тонино против:

— Домой нельзя, нас могут увидеть.

— Кто нас может увидеть? — спрашиваю.

— Соседи, — говорит Тонино.

Он боялся буквально всех, был крайне мнителен, вечно дрожал за свою репутацию. Он и точно был респектабелен, умел себя держать, производил хорошее впечатление, всегда чистенький, вежливый, предупредительный и медоточиво вкрадчивый.

Однажды все же он решился пригласить меня к себе домой. Тайком открыл дверь, запер меня в комнате и каждую минуту вставал, чтобы посмотреть, не идет ли кто. Мы даже свет не зажигали, чтобы не привлекать внимания соседей.

Утром, примерно в половине шестого, он поднял меня и выпустил, прежде чем проснется привратник. Сам тут же снова завалился спать. А я осталась посреди улицы одна, без денег и должна была возвращаться домой пешком.

Вот уже несколько дней как я сидела на мели. Не могла заплатить даже за место в пансионе. С добычей стало совсем туго. Подружки мои, почуяв в воздухе опасность, как в воду канули. Бывают периоды, когда все замирает и воры превращаются в сурков, почуяв, что проснулись полицейские «пантеры».

Теперь мне приходилось спать по ночам в подъездах. Я выбирала дома без привратников, дожидалась, пока стемнеет, потом звонила во все звонки. Кто-нибудь да открывал. Тогда я просовывала ногу в щель. Оставаясь снаружи, ждала, пока хозяева проверят, кто звонил. Иногда они высовывались на лестницу, но, видя, что никого нет, возвращались домой.

Я проскальзывала на лестницу, подымалась на самый верх и укладывалась перед дверью, ведущей на чердак, куда никто никогда не заглядывает, накрывалась своим пальто и так коротала ночь.

Утром шла мыться в дневную гостиницу. Иногда заходила к Дине. Она жила в крохотной комнатушке со своим Доменико, по прозвищу Мими. Жили они в полнейшем беспорядке: постели не убраны, посуда немытая, одежда грязная.

Дина варила мне кофе, разбавляла его каплей молока. Она говорила мне, что я дура, совсем свихнулась из-за этого типа, который только тянет из меня деньги. Заходила я к ней редко именно потому, что не хотела все это выслушивать.

Когда уже совсем некуда было податься, я шла в