Дача Большого озера - Александр Степанович Грин

Опять коротенькое слово «успех» вернуло его мысли в темную область прошлого. Он не сопротивлялся, усилия были бы слишком мучительны. Снова оцепенение завладело им; грустная покорность, с которой он отдавался тоске, нежила его болезненной лаской воспоминания… Хлопали двери, стучали колеса, дребезжали стекла; свечи в фонарях мигали и вздрагивали. Против Оссовского, в уголку вагона, свернувшись калачиком и похрапывая, спал молодой финн. Оссовский посмотрел на него с завистью; румяные щеки обеспечивали юноше богатырский сон до самого города.

Приехав, Оссовский немедленно разыскал клуб.

Его провели в отдельный, стильно убранный кабинет, и это неожиданное появление вызвало целую бурю восклицаний, рукопожатий, громкого смеха. Инженер заключил его в объятия; две молодые, слишком нарядные женщины выжидательно смотрели на них, тихо разговаривая между собой. Мелькали выхоленные усы, возбужденные лица, блестящие глаза. Здесь было весело.

— Почему поздно? Почему поздно? — приставал Михаил. — В первый же день надуть, а? Друг мой, святая душа на костылях, а? Ну, как же тебе не стыдно? Пристыдите его, господа… у-у ты!

Инженер был сильно навеселе. Его красивое бледное лицо вспотело и зарумянилось, темные глаза щурились, вспыхивая беглым, бесконечным огнем, галстук и волосы растрепались. Оссовский сдержанно улыбался, смущаясь, как всегда, в компании незнакомых людей.

Михаил продолжал упрекать его, и Оссовский сказал:

— Не ругайся, а представь себе, что, завалившись спать у себя в номере, я проснулся только к двенадцати. Надо было умыться, выпить кофе… Я бы не пришел даже, если бы не дело…

— Дело?! — сказал инженер. — Врешь ведь! Ну, дело ли, безделье ли — все равно!

— Ты послушай, — сказал Оссовский, понижая голос и стараясь придать своему лицу загадочное игривое выражение, — я тебе скажу вот что…

Он сладко улыбнулся и закончил, краснея:

— Не можешь ли ты написать письмо… под мою диктовку?

Инженер щелкнул языком и сделал большие глаза.

— Как это? — переспросил он. — Письмо? Зачем письмо?

— Ну да, простое письмо. Будь другом, сделай это сейчас. Выйдем в свободную комнату и… Хорошо?

— Я, конечно, согласен, — протянул Михаил, рассматривая Оссовского, — но ты…

— Все объясню, пойдем.

Инженер повернулся к столу и сказал дурашливым голосом:

— Мужчины и дамы!.. Друг моего детства, миллионер и заводчик, покровитель наук и искусства, Валерьян Филиппович Оссовский требует мою душу для нескольких минут уединенного покаяния!.. Простите великодушно!

— Прощены! — гаркнул осанистый брюнет, разглаживая бакенбарды. — Идите и не грешите!..

— А я приревную вас к мсье Оссовскому, — сказала высокая женщина с молодым лицом и усталыми большими глазами.

— К счастью, — улыбнулся Оссовский, — вы не успеете. Мы скоро.

Он вышел с инженером в пустой, ярко освещенный коридор. Михаил заглянул в бильярдную — там никого не было. Над ровной зеленой поверхностью стола мягко горели висячие электрические розетки.

— Можно здесь, — сказал инженер, присаживаясь к мраморному мозаичному столику.

— А чернила?

— Вот тебе карандаш и листок из записной книжки. Пиши. Да… я обещал рассказать… Ну, это что же… Лицо, к которому ты будешь писать, — женщина.

— Валер! — простонал восхищенный Михаил. — Так ты… ты разрешил себе?

— Что делать? — мягко улыбнулся Оссовский. — Я живой человек…

— Верно! Но как ты…

— Имей кроху терпения… Есть причины, видишь ли, вследствие которых я не желаю, чтобы у нее… были доказательства. Понял? Больше я ничего тебе не скажу… пока.

— Все равно я уже заинтересован… Говори же — что и как?

— Прежде всего, — сказал Оссовский, подумав и потирая сморщенный лоб, — напиши следующее: «Дорогая, милая… бесконечно любимая деточка».

— Очень хорошо! — одобрил инженер, бегая карандашом по бумаге. — Я как будто вижу ее: маленькая, плутовское создание, а в глазах — тысяча бесенят… Я напишу тебе тысячу любовных посланий, Валер… Дальше!

— Дальше: «Прости меня, дурака…»

Инженер рассмеялся и бойко написал: «дурака».

Дойдя до этого места, Оссовский задумался, озабоченно рассматривая фигуру приятеля, склонившуюся над столом, и решил, что, если убрать слово «сегодня», — догадаться будет весьма трудно. Поэтому он сказал просто:

— «Я так и не приехал…»

«Не при-е-хал…» — вывел Михаил и замурлыкал опереточный вальс.

— А почему ты не приехал, а?

Оссовский продолжал равнодушным, отчетливым голосом:

— «…а как мне хотелось быть с тобой… заглянуть в твои ясные глазки…»

— Я написал «глазенки»… — ничего, Валер?

— Ничего, — добродушно отозвался Оссовский. — Далее… «посадить тебя на колени»…

— «Ко… ле… ни». Так. Еще что?

— «…Ведь сегодня наш праздник… и я-то знаю… как твое маленькое сердечко дожидалось этого дня».

Здесь Оссовский значительно рисковал и скрепя сердце приготовился уже к какому-нибудь вопросу. Но голова инженера бесхитростно и доверчиво встретила эти слова, предназначенные неизвестной женщине. Оссовский перевел дух и стал диктовать дальше:

— «…Не сердись, дорогая… скоро приеду, а ты увидишь, как я тебя люблю…»

— Ты вдохновенно врешь! — не удержался Михаил, поднимая глаза. — Но… хорошо выходит. Написано.

— «…Я расскажу тебе маленькую сказку, и ты крепко-крепко уснешь…»

— Спокойной ночи. Затем?

— «…Жил-был козлик…»

— Коз-лик?! — расходился инженер. — Вот не подозревал в тебе этаких талантов!.. Ну, что же козлик?

— «…Серенький козлик… да».

— «Да» — неизбежно?

— Разумеется. Продолжай: «…вроде того, которого волки съели…»

— «Съели…» Такие обжоры!

— «Только этот был умный…»

— Сомневаюсь, но все равно. Есть.

— «…Вот он пошел гулять…»

— И получил насморк, Валер?

— Экий ты насмешник, Миша! Осталось совсем немного… Пиши: «А на лугу танцует маленькая козочка… беленькая, мохнатенькая…»

— Танцует! — вздохнул инженер, стараясь не улыбаться. — Значит — балет?

— Да. Ну… «Козлик и говорит: — Я вас люблю…»

— Энергично!

— «А козочка говорит: — Очень приятно!..»

— Действительно! — рассмеялся Михаил. — Все?

— Нет еще… «Так они стали жить-поживать да добра наживать…»

— Или, — сказал Михаил, — как это говорится… да: вам сказка, мне бубликов вязка.

— Последняя фраза, Миша: «Крепко тебя целую и обнимаю, крошка моя. Спи…» Написал?

— Да.

— Ну, спасибо, голубчик.

Оссовский взял бумагу из рук приятеля и внимательно перечитал написанное. Размашистый почерк инженера заполнил весь листок.

— Макиавелли, — сказал инженер, смеясь и лукаво подмигивая, — не способен обмануть женщину!

— Надеюсь по крайнем мере, — вздохнул Оссовский. — Все мы на этот счет способны.

— Ну, однако… У тебя вон какой талант… Импровизация, вдохновение чувствуется…

— Льстец, — скромно отозвался Оссовский. — Ну, еще раз спасибо тебе.

— Пустяки! — Михаил встал, покачиваясь, и обнял Оссовского за плечи. — Ну, идем же!.. Эта тишина давит меня. Хочу шумов, криков и плесков… Идем!

— Послушай, — сказал Оссовский, ласково отстраняя его хмельную горячую голову, стремившуюся упасть на плечо друга, — я не пойду туда… серьезно. Я устал! Но выслушай…

— Ты всю жизнь был серьезным человеком, — пробормотал инженер, — так не изменяй же себе! Я с-слу-шаю!

Оссовский задумался, смотря в сторону. Потом, видимо затрудняясь, начал:

— Я сделал глупость, Михаил, и вот какую… Ты, пожалуйста, только не обижайся…