Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

— Чай, с неближней дороги, притомилась, мо быть, — поддержал его напарник.

Их жены шли следом.

— Дорога дальняя, верно, облик обликом, но и то сказать — моя тоже, свекровушка-то, была не чай с сахаром, царствие небесное. Бывало…

Но рассуждения мужика остановила жена:

— Эк, поровнял! Ты что, Фрол, хи-хи! Маманя моя тебе тещей доводилась, сколь говорено?

— И то, твоя правда, Меланья…

— У невесты коса-то по-нашески, по-крестьянски.

— А глаза-то, глаза, узрели? Ну, чисто тебе озерки наши бездонные, и смотрют так ласково, приветаючи.

— А сам-от он, что? Не под стать теперича?

— Что толковать…

— Слышала я, соседушка, от Дарьюшки: на Казанской венчаться станут, об объявлении жених хлопотал, чтоб все, значится, как у нас в соблюдении.

— Дай бог, люди — сразу видать — хорошие.

…Текли дни первых радостных свиданий.

Лето все больше и больше входило в силу. Знойное, оно стояло в истоме по дождю, который, по всем приметам, должен был со дня на день грянуть — далеко-далеко за хребтом Саян, где зеленые вершины леса превращались в сплошную синь, бродили темные грозовые тучи, стараясь прорваться через горы.

В один из таких дней Елизавета Васильевна очень расстроилась — молодые спозаранку ушли в лес. Вот уже полдень, а их нет и нет.

— Да полноте вам, Елизавета Васильевна, матушка, так убиваться, — успокаивала Дарья Ниловна, — гляди-кось, на дворе еще светлынь. Люди молодые, пусть себе потешатся, помилуются на раздолье, никуда не денутся.

Но Елизавету Васильевну столь твердое убеждение не успокоило, хотя она, перебирая платочек, и ответила:

— С чего вы, Дарьюшка, взяли, что я убиваюсь? Но ведь посмотрите — какие тучи.

— Я и толкую тебе, милая, к урожаю они, тучки, в самую что ни на есть пору.

— К урожаю? — думая о своем, произнесла Елизавета Васильевна.

— К нему самому, без крестного хода, гляди-кось, ныне обойдемся.

— Да, да, очень хорошо, Дарьюшка, — соглашаясь, ответила Елизавета Васильевна, но тут же тревожно спросила:

— Дарьюшка, а медведи есть в окрестностях?

Не заподозрившая ничего особенного в вопросе, Дарья Ниловна все так же спокойно сказала:

— Как не быть, как не быть им, Елизавета Васильевна, в такой-то глухомани. Есть ведмеди: лес, малинник, овсы — мишке в самое полное удовольствие, ажно урчит, как лакомится. Единось-от иду я и чую — глаза будто на меня чужие смотрют. Кому это, думаю, быть туточки? Батюшки светы, а это он, косолапый, в меня уставился с-под кусточков. Ах, лешак тя задери, в голос я, а он и пойди вперевалочку, не торопясь. Есть, есть они, сладколизы.

Тут Дарья Ниловна подняла глаза от своего рукоделия и взглянула на собеседницу. Обомлев от своей откровенности, Дарья Ниловна принялась успокаивать Елизавету Васильевну:

— Токмо о сю пору он сытехонек, ведмедь-то, на человека ни за что не пойдет.

Елизавета Васильевна облегченно вздохнула.

— Это вы наверное знаете, Дарьюшка?

— Как не знать, милая, как не знать? Вот потому и толкую, что знаю: пусть детки твои на раздолье нашем походят да помилуются.

— Да, да — вы правы, Дарьюшка, слава богу, — согласилась Елизавета Васильевна, — а то мне в голову полезли всякие нелепости. А волки? — вдруг всполошившись от собственной догадки, спросила Елизавета Васильевна.

— Во-олки? — растянула Дарья Ниловна, обдумывая ответ.

— Да, волки…

— Нетути, нет, волков не водится, — твердо солгала Дарья Ниловна и украдкой перекрестила себя за невольный грех.

— Вы наверное знаете, Дарьюшка? — опять усомнилась Елизавета Васильевна.

Дарья Ниловна не спеша посучила нитку, опять раздумывая, какими словами успокоить собеседницу и вновь не впасть в грех, дипломатично, но так же твердо ответила:

— Нет, не слышно про волков-то было.

Елизавета Васильевна намеревалась еще что-то спросить, но тут в сенях послышались шаги.

— А вот, глянь-ко, и молодые легки на помине, — произнесла Дарья Ниловна, втайне тоже растревоженная долгим отсутствием молодых, и с напускным укором добавила, не оборачиваясь к дверному проему:

— Ни свет, ни заря ушли, а мать…

Дарья Ниловна не договорила. Повернувшись к двери одновременно, женщины увидели, что в прихожую входили трое мужчин: местный урядник, десяцкий староста и неизвестный офицер.

— Ниловна, ай зенки свои проглядела, не видишь кто? — приказал староста.

— Ах ты, господи, роднехонький, не казни меня, дуру старую! — запричитала Дарья Ниловна, кланяясь в ноги, вмиг превратившись в само подобострастие.

Неизвестный офицер, не поздоровавшись, прошел прямо в комнату постояльцев. За ним просеменили урядник и староста.

Неистово закрестившись, Дарья Ниловна зашептала Елизавете Васильевне:

— Окснись, Елизавета Васильевна, это к деткам твоим… Ой, чует мое сердце, к деткам с недобрым.

— Ну, зачем же вы так, Дарьюшка?

— Э, милая, становой на то к нам и приставлен, чтоб сидели мы и помалкивали, как таракан в щели.

Поправив платок, словно сбросив этим жестом тревогу и оцепенение, Елизавета Васильевна решительно пошла в комнаты.

— Что вам угодно, господа? Эти комнаты сняты помощником присяжного поверенного господином Ульяновым с женой.

— Гласным ссыльным, вы хотели сказать, мадам? — ответил офицер. — И потом, разве у упомянутого гласного ссыльного есть жена? Не доводилось слышать, мадам, он холост, а холостой человек, что вполне понятно, надеюсь, не может иметь жену, не так ли?

Произнося свои, как ему казалось, полные сарказма слова, офицер бесцеремонно ходил по комнате и обшаривал ее глазами…

Стол, бюро, полки с книгами…

О, эти жандармские глаза… Елизавета Васильевна имела прискорбие познакомиться с ними. Натренированные, как гончие, они способны высмотреть даже то, что сам не найдешь при нужде, хотя точно знаешь, что положил на место.

Вот и глаза этого офицера — секунду назад, рыская, они скакнули с верхней полки на среднюю. На самой нижней зять хранил, Елизавета Васильевна знала это, рукописи, которые явно не предназначались для жандармских глаз.

— Я уже сказала вам, что в этих комнатах проживает господин Ульянов с женой, все остальные интересующие вас вопросы, мне кажется, вам следует адресовать ему, — отвлекая офицера, резко сказала Елизавета Васильевна.

— А вы кем доводитесь гласному ссыльному Ульянову, мадам?

И лицо, и вся фигура Елизаветы Васильевны приобретали с каждой секундой беспощадно-грозный вид, не обещавший ничего хорошего ни офицеру, ни его попутчикам.

— Не понимаю, на каком основании вы устраиваете мне допрос! Вы забываетесь!..

— О, я вижу, вы не отстаете от своих деток! А, Запашный?

— Так точно, вашескородие — ни в чем замечены не были, документы на жительство в порядке.

— Ну и болван… — небрежно пресек офицер докладывающего урядника, невольно обращаясь за поддержкой своего определения к Елизавете Васильевне, но тут же, спохватившись, сказал ей:

— Вашим детям, мадам, и вам следовало бы знать утвержденные святейшим Синодом правила обручения.

— Я не намерена выслушивать ваши непристойные нравоучения, господин… как вас, не имела чести услышать имени! — сурово отчеканила Елизавета Васильевна.