Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

А мы и в самом деле сваливали все на мать, только чтобы не выслушивать занудных бабкиных назиданий. И конечно, врали.

Ну, потом в таких случаях появлялся дед, которого все называли «полковником». Он появлялся с палкой и выколачивал пыль из наших с Орландо спин. А вот другие внуки, наши двоюродные братья и сестры, были подлизами и знали, как подольститься:

— Бабуся, как ты себя чувствуешь? — Да еще чмок в щечку!

В общем, умели заморочить ей голову как хотели. Я этого не умела. По-своему я любила бабку, но вместо поцелуя с удовольствием бы ущипнула ее, особенно когда она начинала ворчать своим противным, скрипучим голосом.

В то самое утро я и трое моих братьев отправились к бабке. Она нам говорит:

— Хотите поехать в деревню собирать арбузы?

Как раз было время, когда они поспевали. Я спрашиваю:

— Бабушка, мы сейчас должны ехать?

А она:

— Сейчас же, сейчас же!

И снаряжает нас за арбузами.

Отправились на ослике. Погрузились в тележку и — трюх-трюх — затрусили в деревню. Проехали два километра. Вот и бабкино владение. Были там старые-престарые оливковые деревья, кряжистые, с черными дуплами, в которых прятались муравьи, пауки, змеи. Виноградные лозы так прогибались под тяжестью плодов, что кисти касались земли, словно соски только что ощенившейся собаки. Это было прекрасное место, богатое и красивое. Бабка торопит:

— Быстро, быстро, мы должны собрать все арбузы.

Подгоняя нас, она отыскивала спелые арбузы, ощупывала, нюхала и передавала нам, а мы уже перетаскивали их под навес.

Мы метались взад и вперед под палящим солнцем. Тут я возьми и брякни:

— Она заставляет нас сновать, словно муравьев, а почему бы нам не съесть арбузик?

Орландо проворчал:

— Черта с два от нее получишь!

— Не получишь? — спрашиваю. — А знаешь, что я сейчас сделаю? Ррраз! — И роняю арбуз на землю. Говорю:

— Бабушка, упал один!

А она:

— Ничего, мы его потом съедим.

Ну, думаю, тем лучше! И мы с Орландо начинаем пожирать розовую мякоть, истекающую теплым соком. Нам очень хотелось пить, и мы, обливаясь потом, с наслаждением сожрали этот арбуз.

Другой мой братишка говорит:

— А, я понял! Их едят, когда они бьются. — И трах! — роняет еще один арбуз. — Бабушка! У меня тоже разбился арбуз! Что с ним делать?

— Ладно, ладно, — отвечает бабка, — уберите его в сторону. Потом съедим.

К концу дня животы наши раздулись от арбузов. Мы столько их наколошматили, что даже противно было. Излишки сока выливали в змеиные норы.

С наступлением темноты мы погружаемся в тележку и возвращаемся домой. По дороге бабка пересчитывает арбузы, приговаривая, что их маловато, а мы, чтобы отвлечь ее, затеваем между собой ссору.

Когда вернулись домой, мой братишка Лучано по случаю встречи дает мне такого пинка, что я падаю на пол и разбиваю колено. Тогда врывается отец и с ремнем набрасывается на него. Лучано удирает, и ремень обрушивается на меня. Вот тут-то я впервые возненавидела отца. Хотя сделал он это вовсе не нарочно. Он хотел проучить Лучано, а влетело мне. На ляжке у меня целую неделю держался лиловый след.

Помню, что в то время отец совсем умаялся с хозяйством. И вот однажды он говорит моему братцу Орландо:

— С завтрашнего дня ты будешь задавать корм свиньям, я не успеваю.

Орландо кивает головой: хорошо, мол, завтра начну. Вечером отец показывает ему, как надо наполнять ведро и как лучше его нести на палке через плечо.

Утром Орландо забирает корм и уходит. Я выхожу вместе с ним. С некоторых пор я стала проводить с ним все свое время, ходила за ним по пятам и подражала ему решительно во всем. Завидев меня, он рассвирепел:

— Катись отсюда, дура!

А я ему:

— Тебе что, жалко? Я пойду с тобой.

А он:

— Не хочу, убирайся!

А я все равно тащусь за ним.

Вдруг замечаю: он, вместо того чтобы идти в деревню, сворачивает к реке и выбрасывает корм в воду. Потом усаживается с пустым ведром под дерево и закуривает. Я подсаживаюсь к нему. Он говорит:

— Держи язык за зубами, Tepé, иначе я тебя так разделаю!

— Неужто ты думаешь, что я доносчица? — возмущаюсь я. В знак примирения он протягивает мне свою сигарету и дает разок затянуться.

И раз и два дело сходило с рук. Но после третьего или четвертого раза отец спрашивает:

— Послушай, как это ты так быстро управляешься? Не успеешь оглянуться, как ты ужо здесь?

Орландо с невинным видом отвечает:

— А я бегом, чтобы побыстрее обернуться.

А отец:

— Вчера я там был и видел, что кормушка для свиней совсем сухая, и свиньи отчаянно визжали.

— Ну, — нашелся Орландо, — видать, они все сожрали, вылизали под чистую.

Отец промолчал. Но вечером снова отправился взглянуть, приносил ли им Орландо еду. Визжали они так, будто их режут. Тут-то он понял, что свиньи не жрали уже много дней. Но отец снова ничего не сказал Орландо.

На следующее утро, когда Орландо вышел с ведром, отец последовал за ним. Удостоверившись, что тот выбрасывает жратву в реку, он обождал его у дверей дома и всыпал по первое число.

— А ты, — кричал он на меня, — ты разве ничего не знала?

— Я? А что я могла знать?

Но отец мне не поверил и тоже хорошенько всыпал. Было мне тогда лет, наверное, около тринадцати. Ляжки мои были исполосованы ремнем до черноты. Отец кричал:

— Вот тебе за то, что помалкивала! Вот за то, что подучивала братца!

Я скулила:

— Да заикнись я только, он бы меня прибил!

Тогда разъяренный отец так двинул меня по носу, что я полетела навзничь.

С чем у меня еще не ладилось дело, так это со школой. У нас была училка, которая, войдя в класс, взгромождалась на кафедру и бралась за вязание. Орудуя спицами, вызывала кого-нибудь из девочек к доске. Отрывисто бросала:

— Пиши большими буквами: ИТАЛИЯ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ПОЛУОСТРОВ.

Затем, когда та напишет, спрашивала:

— А сегодня утром ты мыла уши? Ну иди, садись.

Так проходил урок.

Вместо школы мы с Орландо частенько отправлялись на лодке ловить угрей, полипов и морских ежей. С этими ежами я загубила себе палец. Я хватала их без ножа, голыми руками. А ежи, как известно, колючие, иглы у них черные, прямые, острые. Однажды я вошла в такой раж, что цапнула ежа как попало, и иголка вонзилась