Возлюби ближнего своего - Эрих Мария Ремарк

Штайнер похлопал его по плечу.

– Выше голову, мальчик. Все-таки тебе повезло: ты живешь в двадцатом веке – веке культуры, прогресса и человечности.

– А здесь, собственно, дадут что-нибудь поесть? – спросил маленький лысый человек, сидевший в углу на нарах, – Хотя бы кофе?

– Вы только позвоните кельнеру, – ответил Штайнер. – Он принесет меню. Здесь имеется четыре меню для выбора. И, конечно, икра.

– Здесь едят отшень плохо, – сказал поляк.

– А, да это наш Иисус Христос! – Штайнер с интересом посмотрел на него.

– Ты что, профессиональный узник?

– Отшень плохо, – повторил поляк. – И так мало…

– О боже! – произнес лысый из угла, – А у меня в чемодане жареная курочка. Когда они отпустят нас отсюда?

– Через четырнадцать дней, – ответил Штайнер. – Это обычное наказание для эмигрантов, не имеющих документов. Правда, Иисус Христос? Ты же это знаешь!

– Да, четырнадцать, – подтвердил поляк, – или больше. Есть… очень плохо. Очень мало. Жидкий суп.

– Черт возьми! За это время моя курочка протухнет. – Лысый застонал. – Мой первый цыпленочек за два года. Скопил, собирая грош за грошем. А сегодня в обед собирался его съесть.

– Подождите с причитаниями до вечера, – сказал Штайнер. – А вечером можете считать, что вы его уже съели, и вам станет легче.

– Что? Что за чепуху вы несете? – Человек возбужденно уставился на Штайнера. – Вы считаете, что это то же самое, болван? Даже если я его и не ел? Кроме того, я бы оставил себе на завтрак кусочек задней части.

– Тогда подождите до завтрашнего полдня.

– Я бы совсем не горевал, – заявил поляк. – Никогда не ем цыплят.

– А чего тебе горевать. У тебя же в чемодане нет жареного цыпленка! – набросился на него человек из угла.

– Даже если б у меня и был! Я их никогда не ем. Не выношу цыплят. Меня воротит от них! – Поляка охватило веселье – он достал расческу и начал расчесывать свою бородку. – Для меня бы этот цыпленок ничего не значил.

– О боже, это же никому не интересно! – сердито закричал лысый.

– Даже если бы цыпленок был здесь, я бы не стал его есть, – победно заявил поляк.

– О боже! Вы слышали что-либо подобное! – Обладатель курочки в отчаянии закрыл лицо руками.

– К жареным курочкам он равнодушен, – сказал Штайнер. – Наш Иисус Христос совершенно неуязвим. Диоген[1]двадцатого века!

– Ну, а что вы скажете насчет отварной?

– Тоже не ем, – уверенно ответил поляк.

– А фаршированной?

– Вообще никаких! – Поляк сиял.

– Я сойду с ума! – завыл измученный обладатель цыпленка.

Штайнер обернулся.

– А яйца? Иисус Христос, куриные яйца?

Улыбка исчезла.

– Яички, да! Яички с удовольствием! – На его лице с общипанной бородкой замерцало голодное выражение. – С большим удовольствием!

– Слава богу! Наконец-то, брешь в совершенстве!

– Яички очень люблю, – уверял поляк. – Четыре штуки, шесть штук, двенадцать штук; шесть штук – всмятку, остальные – жареные. С жареным картофелем и салом.

– Я не могу больше этого слушать! Прибейте его к кресту, этого прожорливого Христа! – заорал обладатель цыпленка.

– Господа, – раздался приятный бас с русским акцентом. – Зачем так волноваться из-за недостижимого. У меня с собой есть бутылка водки. Хотите попробовать? Водка согревает сердце и улучшает настроение.

Русский откупорил бутылку, сделал пару глотков и передал ее Штайнеру. Тот немного отпил и передал дальше. Керн покачал головой.

– Пей, мальчик, – сказал Штайнер. – Стоит выпить. Должен научиться и этому.

– Водка – очень хорошо, – подтвердил поляк.

Керн сделал глоток и передал бутылку поляку, который привычным движением поднес ее ко рту.

– Он ее всю вылакает, этот любитель яиц, – зарычал обладатель курочки и вырвал у поляка бутылку. – Тут немного осталось, – с сожалением сказал он русскому, после того как немного выпил.

Тот махнул рукой.

– Ничего. Самое позднее – сегодня вечером я уже выйду отсюда.

– Вы уверены в этом? – спросил Штайнер.

Русский сделал небольшой поклон.

– К сожалению, но почти уверен. У меня, как у русского имеется нансеновский паспорт.[2]

– Нансеновский паспорт, – повторил поляк с уважением. – Ну, тогда вы, конечно, относитесь к аристократам среди людей без отечества.

– Я очень сожалею, что вы не находитесь в таком же положении, – вежливо ответил русский.

– У вас было преимущество, – заметил Штайнер. – Вы были первыми. На вас смотрели с большим состраданием. Нам тоже сочувствуют, но мало. Нас жалеют, но мы для всех обуза, и наше присутствие нежелательно.

Русский пожал плечами. Затем он подал бутылку последнему, кто находился в комнате и до сих пор сидел молча.

– Пожалуйста, выпейте и вы глоток.

– Спасибо, – сказал человек, делая отрицательный жест. – Я не принадлежу к людям вашей категории.

Все посмотрели на него.

– У меня есть настоящий паспорт, родина, вид на жительство и разрешение на работу.

Все замолкли.

– Извините за вопрос, – нерешительно спросил русский через некоторое время, – но почему же вы тогда здесь?

– Из-за моей профессии, – ответил человек высокомерно. – Я не какой-нибудь ветреный беженец без документов. Я всего лишь карманный вор и шулер и пользуюсь всеми гражданскими правами.

В обед дали фасолевый суп без фасоли. Вечером то же пойло, которое на сей раз называлось кофе; к нему дали по куску хлеба. В семь часов загремела дверь. Увели русского, как он и предсказывал. Он распрощался со всеми, словно со старыми знакомыми.

– Через четырнадцать дней я загляну в кафе «Шперлер», – сказал он, обращаясь к Штайнеру. – Может быть, вы уже будете там, и я узнаю кое-какие новости. До свидания.

В восемь часов полноправный гражданин и карточный шулер все-таки решил присоединиться к обществу. Он вытащил пачку сигарет и пустил ее по кругу. Все закурили. Благодаря сумеркам и огонькам сигарет комната стала казаться почти родной. Карманный вор объяснил, что его только взяли на проверку, не натворил ли он чего-либо за последние полгода. Он не думает, чтобы что-нибудь всплыло. Затем он предложил сыграть и, будто волшебник, вытащил из своей куртки колоду карт.