Гагаи том 1 - Александр Кузьмич Чепижный

— красивый, необыкновенный. И она на нем — молодая, счастливая. Шумная ярмарка. Играет шарманка. Вертится карусель. Мелькают лица — веселые, смеющиеся. Ей приятно и боязно. А карусель кружит все быстрей, стремительней. И уже не видно лиц — они слились в одно, мельтешащее перед глазами, кольцо. Это кольцо неумолимо сжимается, давит. Захватывает дыхание, сердце то замирает в истоме, то стучит глухо, тревожно. Издалека, будто журчанье весенних ручьев, доносится малиновый звон. Он близится, становится громче. Все явственней звучат подголоски, слышен нарастающий гул колоколов. Вот уже рядом. Вот уже над ней... в ней самой, в голове, в сердце гремит благовест... Последний благовест в ее жизни.

19

Завьюжила зима, завихрила колючим снегом, засыпала свежий холмик земли на могиле Марфы, замела немногие следы провожавших ее в последний путь. И будто не было смерти, не было похорон, будто ничто не тревожило кладбищенского сонного забытья.

Так же, как и при жизни Марфы, потух еще один день. Спустилась ночь. Давно угомонились парубки, которые весь вечер водили гульбища, с гиком мчась на санях по крутоярским улицам, зарываясь в сугробы, устраивая «малу кучу». Утих девичий смех, припевки. Погасли в хатах огни. Заснул Крутой Яр под тревожным пологом низко нависшего студеного неба, затерянный в зловещей, непроглядной темени.

Лишь в одной хате все еще светились окна. У Емельяна Косова собралась теплая компания. Емельян привечает дорогих гостей. На почетном месте Егор Матвеевич и Илья Гарбузов — секретарь ячейки. Тут же Михайло Пыжов, хуторянин Архип Марьенко. На другом конце стола ведут разговоры бабы. Развязала языки самогонка. Михайло нараспев приговаривает:

— Чарочка моя, на золотое блюдце поставленная. Кому чару пить?

— Власти нашей партейной! — подобострастно кланяется Емельян.

Егор Матвеевич одобрительно кивает.

— Дорогому Илье Спиридоновичу! — подхватывает Михайло.

Гости — рады — не рады, — поднимают чарки.

Ночь. Глушь. Голосит ветер в застрехах, бьется в окна. Пьют хозяева. Заливают свое горе.

— Та було у нас що исты и пыты, — по-бабьи причитает обросший рыжей бородой, здоровенный, как медведь, Архип Марьенко. — А тэпэр тикы батижок та свобода лышылыся.

— Сво-бо-да, — зло цедит Михайло.

— А что? — пьяно усмехается Илья. — Прищемили хвост?! Не то еще будет!

— Оно, конечно, вам видней, — осторожно заговаривает Егор Матвеевич. — На то ж вы и партейные.

Это он сказал Емельке поторопиться с гулянкой да затащить этого выпивоху Илью, авось сболтнет что, авось по пьяной дружбе выручит в трудную пору. А ждать той поры недолго. Чует Егор Матвеевич, ой, недолго, ежели уже в газетке пропечатали: «...Ликвидация кулака как класса из области теоретических постановою переносится теперь в плоскость практической работы...» Вот как оно оборачивается. «Практической». Поневоле задумаешься.

— Вам, партейным, оно видней, — повторяет Егор Матвеевич. — Ну, чем разнится от меня тот Маркел? Справный хозяин. Только и того, что нос по ветру держал, успел в колхоз определиться. А мы по простоте своей...

— Вот-вот, — вмешивается Михайло. — Маркел покруче моего хозяйствовал, а примазался, голой рукой не возьмешь. В сознательных ходит.

За столом шум, пьяный говор. Раскрасневшиеся бабы слушают хозяйку дома — Глафиру. А она то наклоняется к собеседницам, пучит глаза, то закатывает их, откидываясь на спинку стула.

— И берет дитя, — говорит, понижая голос до зловещего шепота, — обкусывает пуповину и не завязывает. Кавякнуло оно, сердечное, раз-другой и дух спустило. Там и пригребла.

— Да ну?! — восклицает Анна. — Это Мотька-то?

— Вот те крест святой!

Анна, живо воспринимающая Глафирин рассказ, всплескивает руками.

— Ты гляди, стерва-то какая! И закону не боится?

— А чего ей бояться? Третьего уже так извела. Мол, оступилась на драбине, в погреб спускаючись, а оно и выпало.

— Зачем же так затягивать? — удивляется Анна. — Ну и скидывала б, пока оно еще дите — не дите.

Глафира неопределенно усмехается: «Ты вот доскидывалась — ни кожи, ни рожи». А вслух говорит:

— Здоровье бережет.

Варвара Даниловна более сдержанна. Сидит — надменная, чопорная, брезгливо кривит тонкие губы.

— Може, оно и к лучшему, — замечает Глафира. — На кой ляд байстрюков пущать по белу свету. — И вздыхает: — Эх, не дал мне господь той радости. Обрек быть бесплодной смоковницей. Коли б не это, кажись, из года в год брюхатела бы.

— Нашла о чем тужить, — успокаивает ее Варвара Даниловна. — Без детей — горе, а с ними — вдвое. Поверь моему слову.

— Ой Даниловна, — печалится Глафира, — трудно тому слову верить. Невмоготу без малого в доме. Емельян, вижу, тоже скорбит без ребеночка. Прошу: давай со стороны возьмем, хоть чужого вырастим. Сколько их, беспризорных, по приютах! И ему у нас слаще будет, и нам утеха. Да только ни в какую. «В дитяти, — каже, — олжна быть моя кровь».

Анна осуждающе качает головой. Она тоже бездетная. Что ни понесет — Михайло велит бабку-знахарку кликать. Не любит детей. Без надобности, говорит, они. И ослабела Анна от постоянных абортов, не но годам подурнела, постарела. С завистью смотрит на молодую, статную да красивую Глафиру. Будто сочувствует ее беде, а в душе злорадствует: «И пойдет Емельян не то к Мотьке, а и к черту в юбке, коли ты лишь с виду баба».

— Несчастная моя головушка, — плачется Глафира.

Анна вздыхает, но не может скрыть своих истинных чувств. Впрочем, она и не таит их. Глафира занята своими горькими мыслями. Варвара Даниловна больше прислушивается к мужским разговорам. Ее мало интересуют и Глафирины беды, и то, как ведет себя Анна. Не до них. Главное, сумеет ли Егор Матвеевич опутать Гарбузова. А надо бы. Край надо. Она видит, как Емельян размахивает короткими руками, слышит его низкий, хрипловатый голос:

— А я против Маркела и вовсе бедняк.

Егор Матвеевич кривится. Видимо, не нравится ему разговор. Подмаргивает Михайле, кивает на пустую чарку Ильи.

— Еще по единой! — поняв его, кричит Михайло, разливая самогон.

— Нет, ты послушай, — ерепенится Емельян, тянется к Илье. — Послушай!

Егор Матвеевич не выдерживает.

— Уймись, — обрывает грубо. И тут же переводит на шутку: — Гости выпить ладятся, а он разговорами пригощает.

Глаза его — холодные, острые, — так и сверлят незадачливого хозяина. Емельян запинается, наткнувшись на этот взгляд, и тут же накидывается на жену:

— Глашка! Лясы тачаешь? Ну-ка, подкинь