Тристания - Марианна Куртто

И когда они подняли головы, то увидели новый вулкан, который выполз из склона старого вулкана. Я ощутил гордость, ведь это наш остров воздвиг еще одну гору. Мне даже казалось, что мы с Сэмом собственноручно вылепили ее.

Хотя, конечно же, я прекрасно понимал, что наши обгорелые руки слишком малы для этой работы, что нас всего двое, хотя должно было быть трое. Спасатели тоже поняли это и почувствовали запах смерти.

Сэм направился им навстречу. Я ждал поодаль, я закрывал уши, чтобы не впускать в них человеческую речь, и слушал море: я вдруг расслышал его по-настоящему, различил шум, который можно было бы забрать с собой, хотя до этой минуты он казался мне привычным и не отличался от тишины.

Безголосые рты раскрылись, мужчины стали подзывать меня к себе. Но они были чужими, они были слишком далеко, а я прятался в пещере. Я не знал, где мама, не знал, где отец, а эти незнакомцы не представляли себе, как сложно двигаться, если однажды твое тело уже плавилось, словно монета.

Оно не расплавилось.

Оно разрушилось как-то по-другому, потому что иначе я зашагал бы, приблизился бы к ним, но я не мог.

И тогда Сэм…

Подошел ко мне…

Встал передо мной, взял меня за руки и отвел мои ладони от ушей.

— Джон, нам надо идти, — произнес он.

Оказалось, это очень просто, не сложнее, чем птице полететь на крыльях ветра: я поднялся на борт корабля и отправился в путь.

Лиз

Лиз садится на жесткий деревянный стул у себя на кухне, потому что мужчина, тот самый Оливер, который знакомит их с городской жизнью, настойчиво попросил ее присесть, выслушать его, ровно дышать и положить руки на стол.

— Я должен кое о чем тебе рассказать, — говорит мужчина, и Лиз смотрит в окно, за которым замерло неподвижное солнце.

— Да, слушаю, — отвечает Лиз.

Она поднимает руку, обхватывает солнце большим и указательным пальцами и сжимает его, словно апельсин. Но на стол не проливается ни капли сока.

— Твой муж здесь.

Лиз отпускает солнце.

— Ларс? — спрашивает она; имя мужа перекатывается во рту, точно острый камень.

— Да. Он приехал в Кейптаун.

У камня вкус извести и пепла.

— Он увидел в газете статью об извержении вулкана и приплыл сюда.

— Откуда?

— Из Англии.

Лиз издает один из тех звуков, которые издают люди, когда они растеряны, как звери, и забывают слова.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — участливо спрашивает Оливер.

Лиз машинально кивает, как будто ее шеей двигает пружина.

— Он хотел бы встретиться с вами. Завтра, если вам удобно.

— Удобно, не удобно… Я ведь считала, что он умер.

— Он очень даже жив.

— Что я ему скажу? Молодец, что вернулся? Твой сын ждал тебя?

— Вряд ли тебе придется говорить много. Скорее всего, говорить будет он.

Лиз гадает, что ей скажет Ларс, какой рассказ покажется ему достаточно длинным.

А впрочем, возможно, этот рассказ получится совсем коротким: поезд опоздал, Ларс не попал на корабль и снял номер в гостинице. Встретил в вестибюле женщину, обычной внешности, совсем не роковую красотку. Но Ларс разглядел в ней что-то такое и остался рядом с нею. Время шло, морские течения меняли свои маршруты, а женщина стояла у окна и смотрела на дождь.

Чем больше кораблей покидало гавань, тем легче Ларсу было отпускать их.

— Отпускать их, — произносит Лиз вслух, и Оливер смотрит на нее, как на ребенка, запутавшегося в сказке, которую сам сочинил.

Оливер

Утром того же дня, когда Оливер пришел навестить Лиз, он встречал в гавани ее мужа.

— Они что-нибудь говорили обо мне? — спросил Ларс.

Казалось, мужчина испытывает страх, но не такой, как другие островитяне, с которыми успел познакомиться Оливер. Ларса пугала не обстановка вокруг, а что-то внутри себя.

Оливер солгал ему:

— Нет, не говорили ни слова. У них и без того было слишком много забот. Столько всего нового свалилось на их плечи.

Теперь страшно самому Оливеру.

Он видит, как нервничает Лиз, чувствует, какую власть муж по-прежнему имеет над нею, и что тут удивительного? Они ведь прожили вместе не один год, и связь не разорвалась, даже когда мужчина уехал.

Муж забрал себе большую часть ее души, сложной, как многоэтажный дом: в этом доме есть комнаты, которые, живи Лиз в более совершенном мире, наполнились бы добром и светом, но сейчас в них тесно от ила и осадка обид, и если бы Оливер только мог, он протянул бы к Лиз руки и вычистил из нее все плохое.

Ему не хочется и близко подпускать к ней этого мужчину; у Оливера не укладывается в голове, как Ларс мог так поступить со своей семьей. Просто взять и уехать. Оставить женщину в тесных комнатах, обречь сына на ожидание, лишить его детства. И если человек все же решается на подобное, если он уезжает вот так, он не вправе требовать, чтобы все стало как прежде.

Но, разумеется, Оливер знает, что жизнь сложнее, чем какой-нибудь гроссбух.

Он чувствует себя маленьким.

Прошлое есть у каждого, но почему прошлому Лиз потребовалось тащиться сюда?

Собственное прошлое Оливера умерло: его жена закрыла глаза и больше уже не открыла их. Яркие больничные лампы и халаты врачей были белыми — возможно, этот цвет помогает тем, кто вскоре уйдет, заранее почувствовать себя на небесах.

Такие мысли бродили в голове у Оливера.

Мысли не причиняли ему боли, однако все, что имело отношение к прикосновениям или пульсациям, покалывающим под кожей, стало для него чужим. Так продолжалось годами, холод ощущался всюду, любой пейзаж виделся Оливеру в траурной рамке, кабинет зарастал пылью и папками, а сердце погружалось все глубже вовнутрь, и Оливер не понимал, как вернуть его на прежнее место.

И вот однажды в кабинет вошла женщина с острова-вулкана. Оливер почувствовал, что внутри нее искрит электрический ток: пусть провода подключены неправильно и потрескивают, но ток бежит по ним прямо к сердцу Оливера. Он ощутил ее прикосновение, хотя женщина и пальцем до него не дотронулась, ощутил электричество, хотя лампы не горели, а солнце гладило затылок, точно теплая звериная лапа.

Ему захотелось улыбнуться, но ситуация их знакомства не располагала к улыбкам. Ситуация была ужасная: женщина потеряла все и не знала, получит ли что-нибудь обратно, не знала, есть ли у нее хоть малая надежда на счастье.

— И это все? — спросила она при первой встрече.