Ухожу, не прощаюсь... - Михаил Андреевич Чванов

— Нет, не принуждаете. Я с удовольствием.

— Тогда во сколько мы встретимся?

Он пожал плечами.

— Ну, если это вас устроит, давайте в восемь, — сказал она.

— Давайте.

— Тогда до встречи, — она торопливо побежала вверх по ступенькам.

— Подождите, а где мы встретимся? — остановил ее Слесарев.

— Я думала, здесь, в этом ресторане, — растерялась она. — Я займу столик, — я живу здесь, мне это просто, — а вы бы подошли. Если здесь не нравится…

— Нет, нет, нравится.

Слесарев посмотрел на часы, до восьми было еще полтора часа. Ехать на турбазу переодеваться, разумеется, не было смысла, и он снова пошел к морю. Присел на камень. Горизонт был чист, больше по нему не плыли белые корабли. Зародилась какая-то тоска, ему начинал не нравиться его побег в «Рио-де-Жанейро». «Пожалуй, пора сматывать удочки», — думал он. Ему хотелось и не хотелось идти в ресторан. Ну, уж раз обещал, придется идти. Уж с очень какой-то томительной легкостью он рассказывал этой женщине свою бестолковую жизнь, она чуть не читает его мысли, они понимают друг друга с полуслова.

Конечно, ей скучно, а тут еще вестей из дома нет, — надо же как-то убить время, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей о доме, свои киношники надоели, а тут как-никак свежий человек, из профессионального интереса можно поболтать: как же — пан-альпинист, ушла жена, несмотря на одну-две извилины, немного философ.

Он знал, что неправ в своих мыслях, но почему-то искусственно нагнетал в себе злость.

…Было восемь. Он специально выждал еще минут пять и решительно стал подниматься по ступенькам гостиницы. «Смешно, уж не волнуюсь ли!? Как на свидание», — усмехнулся он.

— Свободных мест нет, — преградил ему дорогу швейцар с нагловатым достоинством министра.

— Я приглашен. Для меня занято место, — поспешно сказал Слесарев.

— Все так говорят, — швейцар холодно и неприступно смотрел то ли мимо Слесарева, то ли сквозь него.

Слесарев сунул ему в руку полтинник, и тот из сиятельного министра превратился в изогнувшегося в жалкой лакейской улыбке старика-швейцара.

Слесарев остановился у двери, осмотрелся, но ее нигде не было видно. Пошел между рядами столиков. Немного раздражаясь, пошел обратно, и вдруг где-то за спиной услышал:

— Александр Сергеевич!

Он сразу увидел ее. В темном строгом платье, с густыми тенями под, глазами, она сидела за столиком за широкой колонной, — эта колонна и прикрывала до этого ее от него, — и смущенно улыбалась.

— Извините, что я сразу не окликнула. Сначала не заметила, когда вы вошли, а потом решила понаблюдать за вами. Вы уже разозлились на меня, не правда ли? А?

— Я все время чувствую себя перед вами как кролик перед пастью удава, — вместо ответа сказал он. — Но не в том смысле, что вы хотите меня съесть, а в том, что, как у сопливого мальчишки, читаете все мои мысли. И не просто читаете, а даже опережаете их.

Она засмеялась:

— Быть может, мы просто понимаем друг друга с полуслова?

— Быть может, — засмеялся он.

Немного освоившись, Слесарев тайком стал приглядываться к ней. Она была вроде бы та же, что и на пляже, и в то же время совсем другая. Густые тени под глазами, темное длинное платье, строгая прическа не то чтобы делали ее старше, но строже и как бы возвели между ними какую-то невидимую, но, несмотря на это, все-таки существующую стену сомнения или отрезвления, что ли, которая поколебала хрупкую атмосферу доверия, еще так недавно бывшую между ними. Слесарев почему-то сразу почувствовал перед ней не то чтобы робость, а, как это точнее сказать… — ну просто он не мог говорить с женщиной, что сейчас сидела перед ним, — видимо, немного снедаемая червем сомнения, что пригласила его сюда, и это накладывает на них обоих тень каких-то обязательных отношений, а потому, может, и спрятавшаяся за маской парфюмерии и косметики, — так же непринужденно, а главное — доверчиво и откровенно, как с той, на пляже, простой и немного печальной, немного усталой и красивой, но естественной, нежной, а не парфюмерной красотой.

Она, видимо, поняла все, что он сейчас думал, — опять все поняла! — потому что смутилась еще больше. Ему стало жалко ее.

— Ну как, дозвонились до дома? — спросил он, чтобы хоть как-то сгладить молчаливую неловкость.

— Дозвонилась. Поругалась. Они, видите ли, случайно выдернули шнур из розетки и довольны, что их никто не беспокоит. А я тут извелась вся. Один — старый, другой — малый…

— Мужа нет дома? — осторожно спросил он.

— Нет, — сказала она.

— Тоже в командировке? — И по ее глазам с запозданием понял, что нельзя было задавать этого вопроса.

— Вообще нет… — сказала она. — Мы живем вдвоем с дочерью. Когда уезжаю, оставляю ее у матери. Вот так!

— Извините! — теперь смутился он.

— Ничего, — усмехнулась она. — Теперь мы квиты. Сначала я была бестактной, а теперь…

— А может, это не бестактность, а сопереживание? — осторожно сказал он.

— Может быть, — без улыбки сказала она.

— Ну уж раз я задал этот вопрос, то до конца, чтобы больше не возвращаться к нему. Развелись?

— Он погиб.

Они опять долго и неловко молчали.

— Кто он был по профессии?

— Тоже актер. Мы работали в одном театре… — Она потянулась за сумочкой, достала из нее сигареты. Он смотрел, как она прикуривает.

— Не жалейте меня, — усмехнулась она. — Он погиб совсем не так, как вы думаете. Он просто спился… А потом где-то замерз на улице. Но мы в это время уже не жили вместе… — Пепел сыпался на скатерть. — Нет, он не был домашним извергом. Пил он тихо. Добрый отзывчивый человек, заботливый муж, талантливый актер — и вдруг запил. Не шумел, не буянил, но каждый день приходил пьяным. Вставал на колени, плакал, про сил у меня прощения, а на следующий день снова напивался. И так два года. Я вся вымоталась. Из театра его, разумеется, выгнали. Что я только ни делала, чтобы он бросил пить. Убедившись, что толку нет, стала устраивать в больницу. Узнав об этом, он ушел из дому. Оставил очень длинное письмо, в котором опять-таки просил прощения…

Она погасила сигарету, но тут же закурила вторую.

— Раза три, да три раза встречала его на улице. Оборванный, постаревший: «Здравствуй, Маша! Как живешь? Дочь как? Ты уж прости меня!» «Может быть, денег тебе дать?» — спрашиваю его. «Нет, что ты, я еще до этого не докатился, чтобы у семьи отбирать деньги. Нет, Маша!»… Вот так, — горько усмехнулась она, откинулась на спинку стула, словно ей не хватало воздуха, и поймала его