Поколение - Николай Владимирович Курочкин

Бэт вошла тихо, словно боясь потревожить спящего.

— Пойдем, — сказала она.

В ее комнате горели свечи и пахло хвоей.

Они стояли друг против друга.

— Здравствуй, Пол! — сказала она. — Я очень ждала тебя. Спасибо, что ты приехал!

Он почувствовал какую-то неловкость от всей этой торжественности.

Он обнял ее.

— Ты мой любимый? — спросила она.

— Да, — ответил он.

— А я твоя любимая?

— Да.

— И так будет всегда?

— Да.

— Вы говорите неправду, мой милый. Так будет сегодня и еще девять дней.

— Я сочинил для тебя стихи, — сказал Белов и прочитал ей двустишие, придуманное в самолете, — про деньги и хлеб с медом.

— Чудесные стихи! — воскликнула Бэт. — Ты и вправду их сам сочинил?

— Нет, конечно. Ты разве не заметила, какой изящный стиль.

— Заметила, поэтому и спросила. Ты не похож на поэта.

— Спасибо, — сказал Белов. — Хорошие хозяева мне попались. Один говорит, что я не похож на нахала, другая — на поэта. На кого же я похож?

— На одного человека, которого я люблю. Пол, откуда ты знаешь эти стихи?

— От верблюда, — засмеялся Белов.

— От верблюда, — переспросила она. — От какого верблюда?

— У нас такая детская присказка есть: «Откуда?» — «От верблюда». — Он сказал это по-русски и перевел затем.

— Аа-а, — улыбнулась она, — детский стишок. Понятно. Пол, научи меня говорить по-русски…

— Это не так просто, как тебе кажется. — Он совсем не был готов к такой просьбе.

— Я буду стараться. Ну хоть немного, — не унималась она. — Ты что-нибудь говори, а я буду повторять…

— Ну ладно, повторяй, — сдался он. — Я — дурочка.

— А что это?

Он перевел.

Она от души расхохоталась.

— Ты прав. Это первое, что надо выучить и хорошенько запомнить. Как тебе мои родственники?

— Очень гостеприимные и симпатичные люди. Я думал, все будет гораздо официальнее. У Джорджа, по-моему, какие-то неприятности?

— У него постоянная неприятность — собственный характер. С ним как на вулкане — не знаешь, что он выкинет. Не обращай на него внимания.

— Ладно, — сказал Белов. — Я буду обращать внимание на одну тебя.

8

Бэт проснулась раньше него, успела похлопотать на кухне и заглянула к нему, когда он делал зарядку, если зарядкой можно назвать ленивое размахивание руками и ногами.

— Привет! — сказала она. — Ты что, исполняешь ритуальный танец?

— Да, — подтвердил он. — Сейчас начнется самое интересное — приношение жертвы. Иди сюда.

Он бросился к ней, но Бэт успела выскочить за дверь.

За завтраком она сообщила ему распорядок дня: прогулка по городу, обед в ресторане, а дальше — на его усмотрение.

Бэт вывела «вольво», и они нырнули в знакомый туннель.

Город, похоже, был специально создан для того, чтобы, находясь в нем, человек одновременно чувствовал и свое величие, и свое ничтожество.

Приезжая в Москву, Белов нередко представлял себя каким-то еле видимым и, возможно, совсем ненужным винтиком гигантской машины, которая размеренно и неотступно делала свое дело.

В безликой толпе он шел иной раз гораздо дальше, чем ему было нужно, словно взятый в плен этой толпой и сам кого-то ведущий за собой.

Но впереди была свобода: кончалась улица, и людской поток растекался ручьями.

Здесь же наваливалось другое ощущение. Как будто тебя стерегут серые исполины. Как будто ты в обуви на два размера меньшой. Как будто…

Но это был Город! Непонятный, непривычный, чужой — но Город!

Раньше Белова почему-то смешила избитая, как боксерская груша, фраза — город контрастов. Ему казалось, что человек, впервые сказавший ее, был не очень доброжелательным, даже злым. Или не очень умело отрабатывал свой хлеб.

И теперь, озираясь по сторонам, чувствуя в душе восторг и смятение, Белов не мог придумать для этого города другого, более емкого и точного слова.

В Манхеттене он видел дом с колоннами и швейцаром у подъезда. Золоченая ливрея, холеное, надменное лицо. Белов подумал, что к нему и подойти-то страшно. Слева и справа от него какие-то люди в униформе терли щетками тротуар. Он смотрел неотрывно на дом, на швейцара и ждал, когда же наконец подъедет карета, но вместо нее неслышно подкатил семиметровый лимузин, и из него выпрыгнула белесая девчонка в спортивной куртке с капюшоном.

А метрах в ста от дворца он увидел собачью конуру, сколоченную из разноцветных фанерных листов, и небритое, заплывшее лицо, и размашистую надпись на щите: «Я всем доволен».

В Бруклине их обступила ватага пацанов, ободранных и чумазых.

— Протри стекло, эй, ты, протри стекло! — вразнобой кричали они, не давая машине двигаться с места.

Бэт, улыбаясь, включила «дворники».

— Подожди, — остановил ее Белов. — Я им сейчас покажу…

— Сиди спокойно, — сказала Бэт. — У них бритвы и ножи.

От ресторана он отказался. Они ели в машине бутерброды и пили пиво. Потом целовались. Потом курили. И снова целовались. Домой они вернулись, когда уже темнело.

Джордж сидел в гостиной, слушал музыку.

— Ну, как покатались? — прокричал он, мотая головой.

Бэт подошла к усилителю и убавила звук.

— Где отец? — спросила она.

— Поехал к Степлтону. У мистера Хью сегодня день рождения. По-моему, папаше наплевать на юбиляра. Там будет толстушка Мэгги — вот что главное. Бедная мамочка!

— У тебя не рот, а помойка, — сказала Бэт. — Из него так и льются сплошные гадости. Хоть мать оставь в покое. Извини, Пол, — и ушла на кухню.

— У вас есть брат или сестра? — спросил Джордж. Похоже, его не очень задели слова Бэт.

— Нет, — покачал головой Белов. — Я один.

— И отлично, — одобрил Джордж. — Надеюсь, вы не страдаете?

— Не знаю… Как-то не думал об этом.

— Где были, что видели?

— Ездили по городу.

— Так как — Москва лучше?

— Москва другая.

— Даже так?! Я был уверен, что вы скажете: «Конечно, лучше!»

— Для меня — да, но Нью-Йорк удивительный город.

— О’кэй! — засмеялся Джордж. — Надо будет передать это мэру. Он прослезится.

— Кто прослезится? — спросила Бэт, входя.

— Наш мэр. Пол сказал, что Нью-Йорк — удивительный город.

— Он просто воспитанный человек в отличие от тебя.

Белов сидел и злился. Он чувствовал, что ведет себя не так, как следовало бы. В разговорах с Джорджем он, словно незадачливый боксер, ушел в глухую оборону, начисто забыв, что лучшая защита — это нападение. Но нападать он не мог. Даже не мог вот так просто, как Джордж, закинув ногу на ногу, задавать безобидные с виду вопросики, прикидываясь дурачком, удивляться: «А что это у вас — безработных десять миллионов? И учеба платная? И медицина? И налоги такие бешеные? И три четверти Америки спать без снотворного не могут? Ну, ребята, мне вас жалко…» Не мог, как всякий русский, который непременно ждет, когда его ударят, а уж потом крякнет — не с