За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Радиф потянулся к посудному шкафу за новой бутылкой, но я пошел к двери:

— Достаточно! И так хорошо угостил меня — век не забуду.

На улице отдышался, и ноги сами понесли к дому Хафиза-ага. Но не застал его.

— Еще вчера уехал он в гости к сыну, — сказала мне Марьямниса-эби. — Давно собирался, но путь для старика дальний, пешком не дойти… Слава аллаху, Радиф смилостивился, дал лошадь. Сам предложил: «Бери, Хафиз-ага!..»

Наверно, не нужно объяснять, в каком состоянии пребывал я после разговора с Радифом. Правда, заставил себя не верить его словам. Но все равно в тот вечер не мог быть с Сакиной таким, как в предыдущие дни. Червь сомнения все же точил меня. Я смотрел на жену, и подлое подозрение мутило мое сердце: «А вдруг?..» Конечно, Сакина тут же почувствовала неладное.

— Что с тобой, Ульфат, на тебе лица нет! Почему вернулся так поздно и кто это словно подменил тебя? — спросила она встревоженно.

— Был у Радифа, выпили, поговорили о том, как вы с ним вдвоем руководили колхозом в военное время, — ответил я, нажимая на слово «вдвоем», и тут же пристально взглянул на Сакину, решив, что если она виновата в чем-то, сразу выдаст себя.

И она действительно на какой-то миг смешалась, покраснела. Но быстро взяла себя в руки и почти спокойно произнесла:

— Что подумаю — то сбывается! Когда ты опоздал сегодня к ужину, я сразу почему-то предположила: хромоногий плут его к себе зазвал. И верно…

Сакина ушла на женскую половину дома, не сказав мне больше ни слова. Я тоже не стал больше ничего говорить — пока не выясню все при встрече с Хафизом-ага…

Ночь провел бессонно, уставившись в одну точку. В ушах, временами нарастая, как звук пикирующего самолета, громко, издевательски звучали слова и смех Радифа. Я кусал подушку, чтобы заглушить стоны. «Неужели меня обмануло мое счастье?! Неужели пригрел у сердца изменницу? Нет! Нет! Моя Сакина — и такое?!»

Память подсказывала мне все то, что было у нас с Сакиной раньше, и я мог бы только любоваться всем этим, гордясь, что у меня была такая преданная невеста, а теперь… жена моя… Пытался успокоить себя, убеждая, что Радиф пошел на злой наговор из-за давнишней зависти. Однако брошенная им искра не затухала.

На улице всю ночь выл ветер, метельно бился в окна снег, добавляя тревогу моей измученной душе. Не зная, как отвлечься, я начал считать. Не помогло. До тысячи сосчитал, до двух, трех тысяч, а сна ни в одном глазу. И когда начало еле-еле светать, быстро встал, оделся, вышел наружу. Очистил от заносов двор, выгреб навоз из сараев, дал скотине сена. Время шло медленно… Принялся колоть березовые кряжи, которые лежали с довоенного времени, не поддавшись топору. Вкладывал всю силу в эту работу. С визгом отлетали по сторонам поленья. А в мозгу, будто сверля его, крутились те, насмешливые слова Радифа: «…можешь спросить у своей Сакины!»

Да, страшная вещь — ревность. Это не просто чувство, это внезапная невыносимая боль, которая, захватывая тебя, становится болезнью, съедающей твой покой, твой разум… Но я, борясь сам с собой, старался представить свой разговор с Хафизом-ага, и в сердце закрадывалась надежда на возвращенье счастья. Хафиз-ага не из тех, кто способен сказать напраслину. Во всяком случае, знал я его как человека набожного, умеющего толковать Коран — к нему за советом приходили даже из чужих деревень, и он по справедливости — с согласия обеих сторон — распутывал затянувшиеся тяжбы, разбирал споры…

Часов в одиннадцать я снова пошел в дом старика Хафиза — он вернулся, возможно… Но Марьямниса-эби ответила, что пока нет, и успокоила:

— Обещался сегодня, так приедет! После обеда заходи, сынок.

Чтобы убить время, я, не желая видеть Сакину, говорить с ней, взял у соседского паренька лыжи, поехал в лес.

В лесу после ночного бурана стояла удивительная тишина. Я ходил здесь, дивясь белой красоте зимней природы, радуясь, как давним знакомым своим, и стройным соснам, закутанным в снежные пуховые шали, и кудрявым березам, и осинам, которые сберегли на ветвях багряные листья, и рябинам, полыхавшим красными гроздьями… Сколько раз в окопах виделся мне в мечтах этот наш лес, как тосковал я там по родной земле, стремясь скорее возвратиться сюда! И вот вернулся…

Незаметно достиг я той полянки, где когда-то клялись мы с Сакиной друг другу в верности… Объяснение в любви, первый в жизни поцелуй… Шли по тропинке, собирали ромашки… Тогда казалось, что весь мир, распахнутый перед нами, — бесконечная дорога цветов и радости… Кто посмеет помешать нашему счастью, если мы отдаем свои сердца друг другу?!

О, наивное время юности! Золотое, прекрасное…

Сильно оттолкнувшись палками, я бросил лыжи вперед — дальше от этого места, дальше! На войне отвык от слез, а тут почувствовал, как глаза, увлажняясь, застилаются дымкой. Но не впереди ли все мои слезы? Что преподнесет мне старый Хафиз?

И когда я опять появился в его доме, он уже вернулся из поездки. Краснолицый, огромный, Хафиз сидел, подвернув под себя ногу, на сундуке возле стола и, отдуваясь, пил горячий чай. С завидным для его возраста и тяжелой фигуры проворством он встал мне навстречу, ласково поздоровался.

— Давай, давай, герой, проходи! Как раз вовремя… к чаю… подсаживайся!

Мне было не до чаепития, но старик и слышать не хотел моих отговорок:

— Нельзя так, сынок, надо уважать хлеб. Располагайся, будь как у себя…

Пришлось подчиниться. Подумал, что так, пожалуй, легче будет разговаривать о моем щекотливом деле… Только вот при Марьямнисе-эби неудобно. Хафиз-ага, видно, почувствовал, чего я стесняюсь, поманил старушку в маленькую комнатку, они пошептались, и вскоре Марьямниса-эби куда-то ушла. А как только остались мы вдвоем, я, положив руки на плечи старика, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Поведай мне правду, Хафиз-ага… только правду, умоляю! Когда я был на войне, не примечал ли чего-нибудь между Радифом и Сакиной?

Хафиз-ага долго молчал — сидел и дул на блюдечко с чаем. Меня же от нетерпенья колотил озноб. А потом он спросил:

— Ты сам, сынок, чего-нибудь заподозрил или тебя кто-нибудь надоумил?

— Никогда не было никаких сомнений насчет жены… Но вот один человек сказал… Но я и ему не верю! Поверю только твоим словам, Хафиз-ага!

Как ни был я сам взволнован, все же заметил: старик растерялся. Румянец на его лице поблек, задергалась