Земля под снегом - Эндрю Миллер

– Я была в Бирмингеме, – сказала она.

– Не буду спрашивать, как вам там понравилось. Обычно людям не нравится.

– Смотря чем там заниматься.

После резких звуков саксофона музыка замедлилась до тихого шага, зазвучала исповедально. Голос, слетавший, казалось, с онемелых губ, причинял боль.

– Виделись вы вчера с отцом? – спросил он.

– С отцом? Да, была у него.

– И как оно там?

– Как прошло рождественское утро в психбольнице?

– Да.

– Кто-то обнаружил коробку с бумажными коронами. И все их напялили. Включая персонал. Вы знаете, почему персонал носит белые халаты?

– Скажите, почему.

– Без них не поймешь, кто персонал, а кто больные.

Он кивнул.

– Там был один со шрамами на лице, – сказала она. – На нем была красная корона. Довольно опасный на вид.

– Я знаю, кто это, – сказал Эрик. – Капитан. Или, может быть, майор.

– Папа говорит, он ничего, когда познакомишься с ним как следует.

Она усмехнулась.

– Другой взгляд, взгляд изнутри, – сказал он.

– Из окопов.

– С чего это началось?

– Что?

– У вашего отца. Его… нездоровье.

– У папы? – Она наклонила голову. – Война, видимо.

– Худо ему там пришлось?

– Видел там всякое.

– И разочаровался.

– Разочаровался?

– В нас.

– Интересно выразились, – сказала она. – А в чем вы сами разочаровались?

– Я? Не знаю. Может быть, в прошедшей молодости?

– Я думала, мы еще молодые.

– Я тоже так думал.

– Айрин – прелесть, – сказала она.

– Говорила она вам об этом?

– О прошедшей молодости?

– О разочаровании.

– Мне – нет.

– Вы знаете, вашему отцу уже нет большой нужды там находиться. Через несколько лет все равно старые больницы будут закрывать. Пациенты – на выход. Может быть, ему бы на ферме у вас понравилось?

– Он ее сожжет напрочь, – сказала она.

Они совместили взгляды на крутящейся пластинке, где подрагивал световой клинок.

– Пойду сотворю кувшин чего-нибудь крепкого, – сказал Эрик. – Народ наполовину трезв, что такое. Есть идеи?

– Джин плюс еще что-нибудь, – сказала она. – Льда побольше.

Он отошел. С полминуты она думала об отце, видела его, как видела вчера, по другую сторону столешницы из слоистого пластика с рассыпанными, будто зерна, крапинами ожогов от сигарет. В углу несколько женщин раз за разом пели первую строчку рождественского гимна про доброго короля Вацлава и его пажа, идущих по глубокому снегу дать милостыню бедному крестьянину. Она сказала отцу, что беременна, а он сказал ей про мертвого парня в сушильне. Как два быстрых хода в игре.

Она опустила крышку шкафчика. Когда повернулась, Терренс танцевал сам по себе. Улыбнулась ему: ей нравилось, когда человек умеет быть несчастливым.

Звонок в дверь, и Айрин пошла открыть. Повеяло более холодным воздухом, донеслись голоса здоровающихся женщин, а затем раздался мужской голос, без усилий взявший верх над их щебетом. Мужчина вошел изрядно закутанный – верблюжье пальто, шарф с персидским орнаментом. В руках картонная коробка. Он посмотрел на Риту.

– Позволите мне, сэр, вещички ваши? – спросила она одним из своих голосов, голосом прислуги за все.

Он оскалил желтые зубы. Откуда-то из-под верблюжьей шерсти вырвался залп хохота.

– Прошу вас, – сказал он. – Будете первая, тяните на счастье.

Он поднял коробку повыше. Она подошла. Там были сигареты и сигары, уйма пачек симпатичного вида, обтянутых целлофаном.

– Ничего, если я возьму, сэр?

Она взяла «эмбасси».

– Счастливого Рождества, – сказал он.

Он был старше остальных мужчин лет на двадцать и, может быть, в двадцать раз богаче. Юджин иногда устраивал для таких, как он, вечеринки, эксклюзивные встречи не в «Пау-вау», а в разных домах города, большей частью в Клифтоне. Риелторы сдавали квартиры на полдня. Шампанское, белье. Ничего такого ужасного.

– Познакомьтесь, это Эдвард Стрэнг, – сказала Айрин. – Рита и ее муж – хозяева фермы около нас. Называется – Мокрая ферма.

– Вы, значит, фермерша. Надо же, я бы не догадался.

Вошла миссис Стрэнг. Искушенная на вид, слегка утомленная, этакая хранительница неприятных секретов. На ней была светлая норковая шуба. Следом девочка-подросток – Касси, так ее представили. Слишком юная для их дочери и слишком великовозрастная для внучки. Нечто вроде воспитанницы. Она посмотрела на Риту с тем злым выражением, с каким, должно быть, ехала всю дорогу в большой темной машине на вечеринку, на которую ей не хотелось.

Избавившись от пальто и шарфа, от кожаных водительских перчаток, от черной шапки (Айрин и Рита потрудились вдвоем), новый гость вступил в гостиную, потряхивая коробкой. Элисон знала его: это был работодатель Фрэнка из табачной компании. Она взяла пачку «пассинг клаудс». Эрик взял зеленую пачку «три каслс». Глазник предпочел сигары – «кастелла» средней крепости. Мистер Дакуэрт тоже взял сигары. Терренс спросил, нет ли «ротманс», и Эдвард Стрэнг закатил глаза: «О боже». Кто-то объяснил Терренсу, в чем дело. Эрик следовал за Стрэнгом, в одной руке зажигалка, в другой стеклянный кувшин, где позвякивал лед.

– Что там плещется? – спросил чей-то голос.

– Пейте, и узнаете, – ответил Эрик.

– Как по-вашему, Габби? Безопасно?

– Он врач, – сказал Габби. – Он клятву давал.

Почти весь вечер Габби стоял на одном месте подле телевизора. Время от времени кто-нибудь приблизится, поговорит немного и отойдет. Они с Эриком не были сегодня на вызовах. Подрядили молодого валлийца, который спал сейчас в амбулатории на раскладушке.

Кувшин имел огромный успех. Эрик отправился на кухню, чтобы наполнить его еще раз. Джона и девочку подвели друг к другу и оставили посреди гостиной. Она раскраснелась, была не в своей тарелке. После подсказки со стороны они обменялись названиями школ, а потом замолчали. Элисон поручила им обносить всех тарелками с едой. Тесса разговаривала с Дакуэртами. Зря она попыталась тягаться с ними в питье. Стояла у камина, привалившись к стене, и начала уже гнуться. Фрэнк беседовал с женой Эдварда Стрэнга. Сам же Стрэнг уговаривал Айрин взять что-нибудь из коробки. («О, все это ерунда, – сказал он. – Сущая ерунда».) Драматург, потея в кожаном пиджаке, объяснял коротышке в коричневом костюме – это был Тилли, аптекарь при амбулатории, – в каком состоянии находятся лондонские театры.

– Чем дальше, тем хуже, – говорил он. – Лоуренс Оливье в театре «Сэвилл» вляпался бог знает во что: там все изображают акцент северных графств и делают вид, будто их вырастили жирные мегеры в трущобах. А на самом-то деле у них у всех огромнейшие дома поблизости от Лондона! Их всех воспитывали гувернантки! Невыносимо. Уж лучше я пойду на похабнейшее «Микадо»[50]. По крайней мере заранее знаешь, что это будет абсолютное дерьмо.

Возгласы: «Кувшин вернулся! Трижды ура Эрику!»

Вновь зазвучал Акер Билк. В столовой Терренс