Циньен - Александр Юрьевич Сегень

— Я ничуть не забочусь о своем будущем как жениха, — сердито фыркнул Борис Николаевич. — Я обещал генералу русской армии и его супруге, что верну им дочь. Только и всего. Зарубите себе на носу.

— Э, нет, вы злитесь, а значит... Ай-яй-яй! — погрозил ему Самсонов.

— Эй, подпоручик! Как разговариваете с полковником! — возмутился Трубецкой и постарался всем видом показать, что нисколько не злится. — Уверяю вас, что мое сватовство к Елизавете Александровне навсегда кануло в прошлое. Но слово чести есть слово чести.

* * *

— Не перестаю восхищаться этими багетами! Можно вот так расплющить, он опять поднимается. О, о! Гляньте! Или вот так разорвать, распластать, как цыпленка, надвое, потом соединить, и обе разорванные половинки как будто прирастают друг к другу заново.

— Да полно тебе, Алешка! Словно мы не знаем свойств парижских багетов, — усмехнулся пятидесятилетний Иван Алексеевич, глядя на то, как его младший собрат по литературе, коему еще и сорока не исполнилось, искренне веселится, плюща и терзая ни в чем пред ним не виноватый свежий французский хлеб.

— Алексей Николаевич, оставьте багет в покое, что вы его мучаете? — произнес хозяин дома Дмитрий Сергеевич, самый пожилой из всех. В свои пятьдесят пять он считал, что прожил долгую жизнь, полную счастья и горя, тяжких испытаний и горьких познаний, и теперь он достаточно стар, чтобы говорить скрипучим, усталым голосом, смотреть на мир глазами разочарованного мудреца, сутулиться и медленно двигать руками и головой.

— Просто, друзья мои, сей багет навел меня на грустные размышления о том, что человеку неплохо было бы обладать такими же свойствами, — снова раскрывая надвое разорванный кусок хлеба, сказал Алексей Николаевич. — А то ведь подавляющее большинство, особенно наших с вами соотечественников-эмигрантов, как их расплющишь, они и ходят расплющенные, разорвешь — они ходят разорванные.

— Хотите сказать, мы все меньше похожи на багеты, чем вы, Алексей? — спросила Вера Николаевна, красивая сорокалетняя жена Ивана Алексеевича.

— Он такой! — засмеялась Наталья Васильевна, самая молодая из присутствующих, тридцатитрехлетняя жена Алексея Николаевича. — Его не сломать, не измять. Неиссякаемый оптимист. За что я его и полюбила.

— Однако, Алеша, сколько бы ни были стойкими парижские багеты, а мы их все равно съедим, — ехидно произнес Иван Алексеевич.

— Вот так вот! — рассмеялся Алексей Николаевич, шлепнул на истерзанный им кусок хлеба подтаявшее сливочное масло и отправил себе в рот, быстро прожевал и проглотил. Видно было, что ему не терпится приступить к обеду и слюнки текут при виде тарелок с едой, изящно расставленных на фламандских кружевных салфетках, в свою очередь расстеленных поверх темно-синей бархатной скатерти. — Ам — и нету! Ну где же, где же Зинаида Николаевна? Ведь уже половина пятого!

— У Зиночки новое увлечение. — В усталых глазах Дмитрия Сергеевича на секунду вспыхнули и тотчас умерли искорки.

— Ого! — промолвила Вера Николаевна, но без удивления.

— Какой-то полковник из недавно прибывших в Париж, — сообщил хозяин дома, очаровательно картавя, будто в середине слова «Париж» ему на язык попадала изюминка. И тоже без удивления, а довольно буднично, словно та, что увлеклась новым полковником, не была Дмитрию Сергеевичу законной женой.

Все знали, что у них особый брак, духовный, без телесной близости, а потому Зинаида Николаевна имела право время от времени влюбляться в кого-нибудь, изменять мужу, чтобы потом, разочаровавшись, спокойно расстаться с очередным возлюбленным. Большинство людей потешались над этим, многие считали, что Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна нарочно придумали для себя эдакую странность, дабы о них не смолкали пересуды, а стало быть, не иссякала известность и какая-никакая слава.

Их откровенно не любили. И к тому же завидовали. Подавляющее большинство эмигрантов не имело надежной крыши над головой, ютилось у друзей и знакомых, чувствуя себя приживалами, счастливчики имели возможность снять худо-бедно квартиру в Париже, зато Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна аж в 1911 году купили эти апартаменты в пригородном районе Пасси, очень хорошем, чистом и ухоженном, на улице Колонель Боннэ, использовали их как перевалочный пункт во время своих многочисленных путешествий. Покуда шла мировая война, апартаменты пустовали, а в 1919 году Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна бежали из горящего Отечества, прибыли в столицу Франции и навсегда поселились здесь.

— Отперли дверь квартиры собственным ключом! — с завистью произносили другие эмигранты одну и ту же фразу, будто в этом поступке было нечто преступное. И тем не менее, не любя и иронизируя над этой парочкой, осуждая и злословя, беженцы из России не переставали ходить к ним на еженедельные литературные воскресные обеды, которые те устраивали с четырех до семи.

— А вот и они! — радостно воскликнул Алексей Николаевич, вскочил со стула и бросился навстречу хозяйке дома. Он хотел помочь ей снять пальто, но при Зинаиде Николаевне находился изящный господин с серебряными висками, который сам поухаживал за ней, а войдя в комнату, поставил на стол две большие бутылки коньяка.

— Здравствуйте, дорогие друзья, — весело и счастливо воскликнула Зинаида Николаевна. Благодаря стройности и худобе в свои пятьдесят с хвостиком она считала себя выглядевшей на двадцать пять и на самом деле выглядела лет на сорок. — Позвольте мне представить вам того, кто сегодня у нас будет самым почетным гостем.

Одной из причуд таких воскресных обедов было то, что всякий раз Дмитрий Сергеевич садился во главе стола, справа от него — Зинаида Николаевна, а слева — гость, которого избирали в этот день самым почетным. И другие гости уже привыкли не обижаться. Мол, завтра, глядишь, меня посадят в почетные.

— Полковник Трубецкой, — коротко поклонился сегодняшний фаворит, щелкнув каблуками, будто он был в военной форме. — Борис Николаевич.

Все по очереди пожали ему руку и представились.

— Ну, наконец-то! — замурлыкал Алексей Николаевич и принялся оживленно накладывать закуски себе и жене, наливать в бокалы вино. Другие гости старались делать это не так оживленно, но и не слишком оттягивали удовольствие полакомиться. Хозяева дома пока еще жили безбедно.

Трубецкой, усевшись по левую руку от Дмитрия Сергеевича, ждал, когда ему предложат, и Дмитрий Сергеевич сам принялся накладывать ему:

— Не стесняйтесь, полковник, будьте как дома. Рекомендую особенно сей паштет из утки с черносливом и коньяком.

— В отличие от Алешки, который восхищается багетами, — продолжал иронизировать Иван Алексеевич, — меня