Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

А зимой ничего нельзя сделать.

Я ещё и без машины, просто пытка!

Но чем ближе к школе, тем чётче под верхним, универсальным слоем нежелания куда-то идти проступает другой, личный, горячими червями расползающийся по животу.

Горячими муравьями.

«Ой, да не очень-то Муравей и горячий, оказывается!» – хвалю себя за то, что сохраняю возможность шутить, хотя это скорее истерическое. Больше мерзко, чем смешно.

Чем я думала, чем я думала, чем я думала?! Это даже не вопрос, так, иголочки, которыми я колю себя и колю в одно и то же ноющее место.

Если он уволит меня теперь, если он уже меня уволил, это будет справедливо.

Что я маме скажу?

Папе не скажу вообще. Найду другую школу, я всё-таки теперь с опытом. Не запишет же он мне в трудовой, что я уволена как блядь.

Мне казалось, что картинки грязной раздевалки поубавили в яркости на фоне новогодней мишуры, но к моменту, как я дохожу до школьного забора, меня уже мутит от волнения, стыда, собственной никчёмности. Пустая пачка сигарет на окне – никогда больше не буду курить эти, скомканная пачка чипсов в углу на полу – какие там были? Что-то зелёное? – никогда больше не буду есть вообще никакие чипсы. Пустая девочка на школьном мате, пытающаяся хоть чем-то заполнить зияющее ничего.

Даже это не получилось сделать как следует.

Я захожу в школу и замедляю перед турникетами шаг. Открываю сумку в поисках пропуска – и не ищу, застываю, перебирая пальцами бестолковые предметики, судорожно думая, не лучше ли прямо сейчас всё бросить и убежать.

Две математички шушукаются, явно зыркая на меня. Та, что постарше, делает круглые глаза, вторая пинает её в бок, перехватывая мой взгляд. Этого следовало ожидать.

– Екатерина-а-а-а-а!

Удивительно сильная для такого росточка третьеклашка хватает меня даже не за талию, ниже, прижимаясь головой к моей попе. Я проворачиваюсь в неуместно тесных объятиях, чтобы её увидеть. Шапка съехала с косичек – резинки не просто разного цвета, но и размера, как так можно? – очки вытеснены со своего места в результате этого на меня нападения.

– Я так по вам соскучила-а-а-а-ась!

Всё, я попалась. Поздно бежать.

– Катенька, здравствуй! Иди сюда. – Оксана Алексеевна отрывается от деловой, со сложенными на груди руками, беседы с какой-то учительницей с третьего этажа. – Вот ты нам и нужна как раз! Подмени, пожалуйста, Ларису Алексеевну на следующий урок, она к директору убегает. С одной мамашей… Там ничего такого, у ребят будет задание, просто приглядеть, чтоб они класс не разнесли и совсем уж нахально не списывали, да, Ларунь? Я с нашими посижу. Ладненько? Это в триста девятом.

– У меня там чайничек, можно конфетки взять в самом правом шкафчике, у окошка. – Ларисочка Алексеевна из триста девятого с надеждой смотрит на меня. Взгляд ангельский, ручки сложила, губки бантиком. Ничего общего с той мегерой, которая через двадцать минут будет воспитывать директорскими руками чужую взрослую женщину.

Волосатыми директорскими ручонками.

Я сглатываю новый приступ тошноты и киваю: мне ничего больше не полагается, кроме как соглашаться.

– Я вещи положу и пойду.

– Спасибо, спасибо, Катенька, давай. – Оксана Алексеевна трогает меня своей тёплой ладонью, покрытой златом да каменьями, то ли ободряюще похлопывает, то ли подталкивает по обозначенному направлению. Я собираюсь идти, но она придерживает, смотрит на меня прищурившись, игриво, как девочка, закусив губу, слово оценивает, решает что-то.

– Иди. Или нет, подожди! – Переглядывается с Ларисочкой, та пожимает плечами. Волной мурашек, снизу, оставив на сладкое запаздывающее отупевшее сознание, по мне прокатывается мысль: «Все знают».

– Нет, ладно, иди.

Мысль делает ещё один круг и ухает на дно колодца, гулким эхом разлетаясь по всему коридору.

Девятый класс, самое днище – неадекват, необоснованно считающий себя взрослым, но ещё ничего из себя не представляющий, изрыгающий впитанное, не способный это даже толком переварить.

А между тем моя с ними разница в возрасте семь раз помещается между Лесей и Борюсиком. Они чуют это с порога и рассыпают по классу хихикающий шёпот, перемешанный с тихим «у-у-у-у» отчётливо заинтересованной интонации. Хорошо ещё, что я сегодня оделась в женщину, а не в подростка, даже рубашку погладила.

Пахнет незрелостью, глупым, неуёмным желанием: слишком едкие духи, в немыслимом объёме употребляемые, подростковый пот, просачивающийся даже между тремя приёмами душа в день, хотя на самом деле, скорее, один раз в три дня. Дурацкий возраст, размещающий в одном ряду диапазон внешности от пятиклашки до первокурсника, кем, судя по надменному взгляду, и считает себя белобрысый мальчик в кепке на последней парте. Рядом с ним Шакал Табаки, взъерошенный, суетной, отсюда видно, что заискивающий. Вокруг мальчики поприличней, но, судя по позам, тоже часть свиты.

Девочки, тоже стайкой, сползающей к задней парте, в другом ряду.

– Я бы спросила, всегда ли вы так сидите, но боюсь, я не хочу знать ответ.

– Не хотите. – Они тоже понимают, что не в моих силах рассадить их. Молодой учительнице подвластны только самые надёжные инструменты: крик, угрозы, горох, унижение… Апелляция к директору, которого я ни за что, ни за что не позову, никогда больше с ним не заговорю и который наверняка прямо сейчас подписывает бумажку с моим перечёркнутым именем.

– У вас же есть задание?

– Нет, – отвечают.

Чёрт.

На первой парте мальчонка в некрасивых очках, с длинными, естественно сальными, собранными в хвост волосами, пучит глаза и что-то говорит мне одними губами. Я пытаюсь разобрать, отвлекаясь на кошмарные плешивые усики, он незаметно показывает пальцем на стол. Ну конечно!

Я нахожу нужную записку, читаю им номера заданий, тихонько киваю сальному мальчику.

– А как вас зовут? – Их король с задней парты даже не удосуживается принять хоть сколько-то ученическую позу. Интонация его мне тоже не нравится.

– Екатерина. Сядь нормально.

Эх! Я даже закусываю губу, но быстро возвращаюсь к серьёзному лицу. Надо было, конечно, с отчеством, это же не мои третьеклашки. Для этих кабанов отчество и придумано. Но поздно уже, теперь ещё хуже будет, если отматывать.

Белобрысый ещё некоторое время продолжает сидеть как в кресле, развалившись, чуть покачиваясь, закинув руку на соседний стул. Потом медленно, плавно и так же расслабленно переваливается вперёд, облокачивается на парту,