Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

– Тебя с таким диапазоном звуков могут в зоопарк забрать.

– Или в психушку, – добавляю я.

Танина сирена затихает; повисает какая-то неправильная, вверх ногами, как майский школьник на турнике, тишина. Я, очевидно, сказала что-то не то, какой-то пароль, шибболет, кодовое слово. Таня даже садится поровней, смотрит косо на Яна, Ян – на Надю с Игорем. Я мысленно бью себя линейкой по губам – не нужно отсвечивать в семейных выяснениях, дура, это не моё дело. Но я снова и снова попадаюсь.

Виновато, просяще смотрю на Яна: помоги, скажи что-нибудь, вытащи. Не отводя глаз от Нади с Игорем, он ровно, без интонации, говорит:

– Как будто бы пора спать?

И когда морские фигуры отмирают, начинают двигаться, продолжать свои дела с посудой, диваном, он добавляет тихо, мне, но всё ещё не глядя:

– Я потом объясню.

Он возвращается к этому совершенно неожиданно – на следующий день вечером, застав меня врасплох, только из душа, с полотенцем на голове, в глупой тканевой маске с пандой на лице, всю скользкую и сквознячную от крема. Я захожу к нему в комнату сказать, что освободила ванную, он перебирает какие-то бумажки, сидя за столом, спиной ко мне.

– Про психушку, – говорит он, и я чувствую, как влажная кожа на гладковыбритых только что ногах снова ёжится, покрывается мелкой сыпью волнения. Эту его манеру внезапно начинать и обрывать любую тему на полуслове я ненавижу примерно настолько же, насколько я ею заворожена. – Ты знаешь что-то про «Норд-Ост»?

– Захваченный театр или направление?

– Блять, направление тебе я выпишу, тебе тоже провериться не повредит. – Он ещё не злится, но, пожалуй, тут и правда шутить не стоило. – Что ты знаешь?

– Знаю, что был теракт. Захватили театр. – Я тщательно взвешиваю, чтобы опять не ляпнуть чего-нибудь. – Где-то около Беслана по времени.

– Угу, октябрь две тысячи второго. Ещё?

– «Норд-Ост» – это, кажется, название самого спектакля. Сам театр на Дубровке.

– Всё? – спрашивает он, и я тяну, чтобы не говорить «да», а то как-то мало получается.

Его устраивает, он кивает, снова шуршит бумажками, берёт ручку, откладывает ручку, постукивая пальцами по столу, говорит чётко, с паузами:

– Заканчивалась первая сцена второго действия. Девять вечера. Человек с автоматом выходит на сцену. Стреляет в воздух. Актёров, работников со всего здания сгоняют в зрительный зал. Восемьсот. Восемьсот человек заложников. Чеченцы минируют помещение. Проверяют паспорта, отпускают иностранцев и детей. – Ян делает паузу. Раз: мягкий веер ударов от мизинца до большого пальца, два, три. – Игорь сидел на семнадцатом ряду, шестое место.

Эти слова долетают до меня туго, через воду, я ещё не поняла, к чему это всё, что за историческая справка.

В горле пересыхает. Думаю про дурацкую нарисованную панду у меня на лице. Надо бы тихонько стянуть, пока он не видел, но у меня нет больше, я только надела… Стягиваю, собираю в кулачок, руку в карман, я потом её обратно…

А вот теперь поняла.

– Он ходил с коллегами, два товарища его. Три дня в зале, увешанном взрывчаткой со всех сторон. Днём и ночью в колонках молитвы, и вокруг постоянно звук скотча, которым они крепят и крепят всё больше и больше взрывчатки. Он до сих пор этот звук терпеть не может. – Голос Яна то дрожит, то становится совершенно ровным, отстранённым, озвучивающим статью из Википедии. – Туалет в оркестровой яме, куда ещё попробуй спустись по лестнице из табуреток. Отдельное варварство… ноты вместо туалетной бумаги. А из еды за два дня до их рядов дошел один баллончик взбитых сливок. Что нашли в буфете, то и швырнули им в зал. Два с половиной дня. Они даже успели привыкнуть. На второй день уже шутили: мол, скорее бы взорвали, только бы тут уже не сидеть. Столько взрывчатки, огромная бомба на балконе над ними – это и правда было бы быстро. А с другой стороны от него сидела женщина с двумя девчонками, восьмой и десятый класс. Уже не дети, их не отпустили, двинули мать прикладом, потому что слишком за них просила. Старшая девочка шутила, что надо было брать с собой «Войну и мир», чтобы летом не тратить время. На третий день он уже учил девчонок, как лучше корабли расставить в морском бое. Жизнь есть везде. – Я вижу, что Ян, все ещё сидящий спиной, вытирает глаза рукой, шумно выдыхает. – А рядом с ним один парень обезумел. Вскочил, побежал по рядам, кричал. Совсем рядом. Те начали стрелять, попали другому мужчине в голову, женщине в живот. Она вроде выжила. Но погибло больше ста пятидесяти человек. И почти все при штурме. В зал запустили газ, и большая часть людей отключилась. Там на месте террористы убили человек пять, а вот потом ещё полторы сотни умерло в больницах. Включая обоих друзей, с которыми Игорь пришёл. Сам он провёл в коме две недели. Две грёбаных недели, когда было непонятно, очнётся ли он когда-нибудь. Хочешь знать, при чём тут психушка? – Он наконец разворачивается ко мне.

Я ничего не хочу знать, я и этого не хотела. Снова, в очередной раз, он оказывается моим проводником в мир таких событий и чувств, которые в моей обычной маленькой жизни мне не увидеть даже издалека. Я не хочу этого знать, не хочу этого чувствовать, но почему-то знаю, что должна. Чтоб хоть немножко к нему приблизиться, хоть кончиками пальцев дотянуться до такого масштаба.

– После Склифа он ещё полтора месяца провел в Кащенко. ПТСР – посттравматический синдром. А потом ещё раз три недели через год. Так что «психушка» – не то, что стоит упоминать в этой семье.

Видимо, на мне совсем лица нет – спасибо, что уже нет пандовой морды, – потому что он сжаливается:

– Не волнуйся, не то чтоб тебя теперь все будут ненавидеть. Просто имей в виду, об этом тоже не стоит говорить.

Он даже улыбается мне! Может, оттого, что я так глупо выгляжу?

– В остальном ты молодец, правда. Я ещё никого не приводил вот так в семью, и ты отлично справляешься. Ты им нравишься, это не дежурная вежливость. Ну всё, господа присяжные заседатели, она потекла! – Он смеётся и брезгливо морщится, глядя на мокрое пятно на моих штанах, от маски, расползающееся вокруг кармана. – Всё, иди. Спокойной ночи, мой самородочек.

Глава 7

Лучше