Однажды Аргентина - Андрес Неуман

— Этого лучше возьми ты.

57

«Подчиняться правительству, избранному народом, — вещал генерал Онганиа в военной академии Вест-Пойнт, — не имеет смысла, если таковое руководствуется экзотическими идеологиями». Экзотические идеологии: так окрестил их Онганиа, сторонник куда более традиционных доктрин, например, обожаемого им Франко. Причин для подобных высказываний у генерала хватало, поскольку аргентинские университеты, далеко не ходи, так и кишели атеизмом, марксизмом и психоанализом. «Миссия вооруженных сил, — бушевал генерал, — в том, чтобы среди прочего оберегать мораль и духовные принципы западной христианской цивилизации».

К тому же президенту Ильиа взбрело в голову снять запрет с противников-перонистов, и, словно этого было мало, он предложил законопроект о лекарствах, унижавший международные фармацевтические компании. Очистить президентский кабинет и положить конец этому вздору вызвался своенравный генерал Альсогарай, который за десять лет до того приложил руку к национальному здравоохранению, попытавшись устроить государственный переворот. Ильиа неучтиво назвал его узурпатором, так что Альсогараю не оставалось иного выхода, кроме как прописать президенту несколько пинков.

Как только Конгресс распустили, а партии запретили, Онганиа запустил так называемую Аргентинскую революцию. Разумеется, требовалось срочно покончить с экзотизмом в аудиториях. Но руководство Университета Буэнос-Айреса отказывалось одуматься и упорно защищало свои тлетворные идеи.

Как-то в пятницу, в июле 1966 года, вышел декрет, объявлявший незаконной любую политическую активность на факультете: все ректоры и деканы должны были либо следить за его выполнением, следуя гигиеническим предписаниям министерства, либо подать в отставку. Тут стоит отдать должное терпению военных: они предоставили сорок восемь часов на раздумья. Студенты, преподаватели и руководство университета заняли корпуса, протестуя против нарушения свободы. Той же ночью, не дождавшись окончания отведенного срока, в порыве западной христианской нетерпимости генерал Онганиа приказал воен-ным разогнать протестующих. Всех деканов отстранили от должности; четыреста студентов задержали; тысяча пятьсот преподавателей были уволены. То была так называемая «ночь длинных дубинок».

Национальный колледж Буэнос-Айреса зависел от университета и воспроизводил университетские конфликты в масштабе поменьше. В том же квартале располагался факультет архитектуры и точных наук, известный как своей научной деятельностью, так и студенческой активностью. В зеленых коридорах колледжа отец сталкивался с представителями журнала «Родословная», гордо воспевавшего армию, национализм и антисемитизм. Парни-родословники ходили в мокасинах, синих пиджаках и, как полагается истинным патриотам, по особым случаям надевали укороченные пончо. Нередко они наматывали на кулак цепи и носили массивные перстни. В аудиториях родословники представляли меньшинство и всегда передвигались группками. Мой отец одновременно ненавидел их и боялся: он не раз видел, как родословники врываются на студенческие собрания и саботируют их с применением силы.

Папа ездил в школу на метро вместе с сестрой Сильвией, которая была его на два года старше. По воле случая из всех школьных товарищей он завел дружбу с начитанным и любознательным мальчиком по имени Марсело Коэн, который через несколько лет эмигрирует в Барселону и со временем станет одним из моих любимейших аргентинских писателей. В классе Сильвии училась девушка одного из сыновей покончившей с собой писательницы Марты Линч, которая, возможно, была прототипом собственных героинь. Иногда отец дожидался, когда тетя войдет в школу, а сам сбегал в кафе «Пуэрто-Рико» или «Керанди». Пап, ну я же вижу, как ты хулиганишь.

Отец не вступил в «Феде» (так называли Федерацию коммунистической молодежи), хотя бывал на собраниях этой организации, поскольку в ней состояли некоторые его друзья. Вне стен школы они организовывали подпольные идеологические собрания. Даже в кратковременные периоды демократии их встречи проходили в пустующих квартирах и загородных домах. На встречах старшие товарищи, которые как один пользовались выдуманными прозвищами, устраивали дебаты, раздавали листовки и руководили революционными чтениями. Хоть отец и разделял некоторые идеи, навязчивое повторение слова «народ» его настораживало. Словно тот внезапно должен был возникнуть перед глазами: бац — а вот и народ. Казалось, угнетаемый народ ждал прямо за дверью, стоит просто выйти на улицы и слиться с толпой. Возможно, поэтому отец чувствовал себя увереннее в редколлегии журнала студенческого центра, для которого писал заметки о музыке. Подозреваю, доведись ему выбирать, ради какого народного блага рисковать собственной шкурой, он бы выбрал именно музыку.

В «ночь длинных дубинок» отец присутство-вал на ассамблее, созванной ректором и преподавательским составом Национального колледжа Буэнос-Айреса. Подавляющее большинство согласилось поддержать официальную позицию Университета, то есть осудить военное вмешательство Онганиа. Уже стемнело, отец аплодировал речам самых активных преподавателей, заряжался энтузиазмом от выступлений представителей «Феде», но в то же время думал, что пора бы идти домой ужинать.

Вдруг в зале заседаний появился охранник. Он прошел к ректору и что-то зашептал ему на ухо, и тот явно занервничал и стал что-то нашептывать вице-ректору. Вице-ректор остался на своем месте, но принялся вовсю размахивать руками, словно его дергали за ниточки. Ассамблея свернулась спустя несколько минут, и тогда уже новость разлетелась по всем углам: здание окружила полиция.

Кто-то заявил, что ученики должны покинуть школу без суматохи, но несколько человек крикнули, что намерены остаться на местах и устроить такую суматоху, какую им вздумается. Отец посовещался с друзьями. Один предпочитал остаться и ждать. Второй уговаривал идти к выходу и противостоять полиции. Третий советовал убраться подобру-поздорову. В самый разгар их споров стены колледжа задрожали от звука громкоговорителя. Звук шел с улицы Боливара, со стороны главного входа. Металлический голос требовал освободить здание немедленно, в течение пятнадцати минут, или же полицейские будут вынуждены брать его штурмом. Двери колледжа действительно закрыли: единственная и чисто символическая мера сопротивления. Металлический голос повторил, что лучше всем присутствующим ради их же блага покинуть корпус и уходить по очереди, пригнув голову, потому что в ход пойдут дубинки.

Не прошло и пятнадцати минут, как у входа послышались глухие удары и взрывы. Главный проход заволокло едким дымом. Платки, закричал кто-то, доставайте носовые платки. Среди дымовых столбов выросли фигуры военных с пистолетами. Отца и его друзей развернули лицом к стене. Принялись обыскивать. Отец зашелся в приступе кашля. Офицер врезал ему по ребрам. Отец хотел обернуться и что-то ответить, однако удар в плечо заставил его передумать. Кто-то выкриком приказал ему слушаться, но слушаться тоже было нелегко: от криков и перекрывающих друг друга голосов не получалось отличать приказы от оскорблений, угрозы — от воплей боли. Он услышал, что у стоявшего рядом товарища нашли гвозди (ими