Учитель Гнус - Генрих Манн

Она слишком поздно спохватилась и в испуге уставилась на свой шоколад.

– Да, это уж самое скверное, – жестко и мрачно отвечал Ломан. Он отвернулся, наступило молчанье.

Наконец артистка Фрелих, не без робости, начала:

– Тут не я одна виновата. Если бы вы знали, как он меня упрашивал. Ей-богу, точно ребенок. Старый хрыч, из него, можно сказать, песок сыплется. Вот вы не поверите, а ведь он хотел, чтобы я бежала с ним. И с его сахарной болезнью! Благодарю покорно!

Ломан, уже сожалевший, что поддался порыву благородного негодования в самый разгар столь занимательного спектакля, сказал:

– Хотел бы я посмотреть на вечера, которые вы даете.

– В таком случае милости просим, – торопливо и радостно отвечала артистка Фрелих. – Приходите, я вас жду. Но сейчас мне пора идти, а вы оставайтесь здесь. Ах, бог ты мой, ничего у нас с вами не выйдет! – Она заметалась из стороны в сторону и горестно всплеснула руками. – Ничего не выйдет, потому что Гнус объявил: точка, новых гостей он принимать не будет. Один раз он мне закатил скандал. Поэтому, ах, да вы и сами понимаете…

– Отлично понимаю, сударыня!

– Ну, ну, уж он и губы надул! Можете прийти ко мне, когда никого не будет. Хотя бы сегодня в пять часов. А теперь до свиданья.

И она, шелестя юбками, торопливо скрылась за портьерой.

Ломан сам не понимал, как это случилось; как случилось, что его разобрала охота туда пойти. Или все гибельное неизбежно притягивает нас? Ведь Эрцум уже на краю гибели из-за этой забавной маленькой Киприды[38] с ее незлобивым простонародным цинизмом. Эрцум все еще любит ее. Но Эрцум за свои деньги, по крайней мере, будет счастлив. А он, Ломан, идет к ней без малейшей искорки в душе. Идет, чтобы занять место своего друга, которому оно принадлежит по праву долголетних мучений. Два года назад он не был бы на это способен. Ему вспомнилось, что в ту пору он испытывал даже нечто вроде сострадания к Гнусу – старик, чья участь была уже предрешена, грозился выгнать его из гимназии, – и это было искреннее состраданье, лишенное какого бы то ни было злорадства. А теперь он идет к его жене. «Чего только не делает жизнь с человеком», – еще раз гордо и меланхолически подумал Ломан.

Из глубины квартиры доносилась громкая брань. Смущенная горничная распахнула перед ним дверь в гостиную. Глазам Ломана представилась артистка Фрелих в сильнейшем волнении и какой-то очень потный мужчина с листом бумаги в руках.

– Что вам здесь нужно? – спросил Ломан. – Ах так! И сколько же? Пятьдесят марок? И из-за этого такой шум?

– Я, сударь мой, – отвечал кредитор, – уже пятьдесят раз приходил сюда, по разу из-за каждой марки.

Ломан расплатился, и тот ушел.

– Не гневайтесь, сударыня, на мое вмешательство, – сказал он несколько натянутым тоном. Он оказался в ложном положении: то, что ему предстояло получить, теперь носило бы характер «услуги за услугу». Надо хотя бы увеличить сумму; пятьдесят марок – для этого он слишком тщеславен. – Поскольку я уже повел себя дерзко, сударыня… мне говорили, – не знаю, так это или не так, – что вы сейчас испытываете денежные затруднения…

Артистка Фрелих судорожно сцепила и тотчас же расцепила пальцы. Растерянно повела шеей под высоким воротником своего tea-gown[39]. Нескончаемая возня с поставщиками, любовниками и процентщиками, наполнявшая всю ее жизнь, внезапно возникла перед ее глазами; а тут ей протягивают бумажник, плотно набитый банкнотами!

– Сколько? – спокойно спросил Ломан, но тем не менее добавил: – Я сделаю все, что в моих силах.

Артистка Фрелих прекратила борьбу с собой. Нет, она не желает, чтобы ее покупали, а тем более Ломан.

– Все это неправда, – отвечала она, – я ни в чем не нуждаюсь.

– Пусть так. В противном случае я считал бы себя польщенным…

Он подумал о Доре Бретпот, о том, что она тоже нуждается теперь… Как знать? Не исключено, что и ее можно купить. Не желая лишать артистку Фрелих возможности выбора, он положил открытый бумажник на стол.

– Давайте-ка сядем, – сказала она и, чтобы переменить разговор, заметила: – Однако бумажничек-то у вас тугой!

И, так как он холодно промолчал, добавила:

– Трудно вам будет отделаться от такой уймы денег, ведь вы даже колец не носите.

– А я, верно, и не отделаюсь. – И, не заботясь о том, понимает она его или не понимает, сказал: – Я не плачу женщинам, потому что считаю это для себя унизительным и вдобавок бессмысленным. Ведь с женщинами – как с произведениями искусства, за которые я готов отдать все на свете. Но разве произведением искусства можно обладать? Увидишь такой шедевр на выставке и уходишь с мечтой в душе. А дальше? Воротиться и купить? Но что купить? Мечта за деньги не продается, а на ее воплощенье, право, не стоит тратиться.

Он хмуро отвернулся от бумажника. И тотчас же перевел свои слова на общедоступный язык:

– Я хочу сказать, что мне все быстро приедается.

Артистка Фрелих, с благоговением внимавшая своему идолу, тем не менее ощутила желанье блеснуть сарказмом:

– Так вы, верно, кроме еды и питья ничего не покупаете?

– А что бы вы могли мне порекомендовать? – Он мрачно и дерзко посмотрел ей прямо в глаза, как бы спрашивая: «Может быть, мне купить вас, сударыня?» И, пожав плечами, сам же ответил на свои несказанные слова: – Чувственная любовь мне омерзительна.

Она вконец смешалась. Сделала робкую попытку посмеяться и сказала:

– Ах, что вы!

– Надо возвыситься над такими чувствами, – настаивал Ломан, – возвыситься и очиститься. Ездить, например, верхом, как Парцифаль[40]. Я думаю поступить в кавалерию и пройти высшую школу верховой езды. За исключением цирковых наездников, в Германии не наберется и сотни людей, владеющих этим искусством.

Тут уж она откровенно рассмеялась.

– Ну, тогда вы станете циркачом, а значит, вроде как моим собратом. Смех, да и только! – Она вздохнула. – Помните «Голубого ангела»? Ох, хорошие были времена!

Ломан удивился.

– Возможно, – подумав, сказал он, – что тогда и вправду было хорошо. Все в целом!

– А сколько мы смеялись в «Голубом ангеле», и мне не приходилось воевать со всей этой сворой. Помните, мы с вами плясали, а потом явился Гнус, и вы улизнули через красное окно. А знаете, ведь он-то еще и сейчас на вас зол как черт, – она возбужденно засмеялась, – и мечтает сделать из вас котлету.

Разговаривая, она все время прислушивалась – не раздадутся ли шаги за дверью – и укоризненно смотрела на Ломана. Почему он все заботы взвалил на нее? Ну да ладно, она сама управится. Ломан не шел у нее из головы, хотя бы уже потому, что все остальные были ей дозволены, только он – нет. Это же невыносимо! К тому же упрямая похоть, благодаря недоверию и ожесточенной ненависти Гнуса сохранившаяся с прежних времен, со времен, о которых она вспоминала со вздохом, теперь, под влиянием своеобразной изысканности и необычности Ломана, сводила ее с ума. Наконец, сама атмосфера вокруг артистки Фрелих была так насыщена порохом, что ожиданье взрыва не могло не щекотать ей нервы.

– А какие вы тогда сочиняли чувствительные стихи, – сказала она. – Теперь уж вы, конечно, это оставили. Помните еще вашу песенку о луне, которую я тогда спела, а публика так по-идиотски ржала?

Она задумчиво оперлась о подлокотник кресла, приложила к груди правую руку и запела высоким, но тихим голосом:

Плывет луна, сияют звезды в небе…

Она пропела весь куплет, думая о том, что это единственная песня на свете, которую ей нельзя петь, и лицо Гнуса неотступно стояло перед ее глазами. Страшное лицо, да еще нелепо подрумяненное, а в руках Гнус все время держал коробочку bellet с зеркальцем.

Рыдаю скорбно я в своем челне —

И смехом вторят звезды в вышине.

Раздосадованный Ломан пытался ее остановить, но она сразу начала второй куплет:

Плывет луна…

В это мгновенье дверь с грохотом распахнулась и Гнус как тигр прыгнул в комнату. Артистка Фрелих взвизгнула и бросилась