Одиночка - Элис Осман

Я вспоминаю, чтó Ник рассказал о Майкле в начале семестра. Но история о его выходке не кажется мне странной. Если честно, я впечатлена.

— Да ты бунтарь, — говорю я.

Майкл бросает на меня долгий взгляд.

— Ага, — говорит он наконец. — Я просто восхитителен.

— Но учителям действительно насрать.

— И мне стоило об этом помнить.

Теперь мы оба смотрим на дома на противоположной стороне улицы. Закатное солнце окрасило окна в оранжевый цвет. Я ковыряю носком ботинка снег на тротуаре. Хочу спросить Майкла про конькобежный спорт, но в то же время мне кажется, что это меня не касается. Это слишком личное.

— Мне без тебя было очень скучно, — признаюсь я.

Следует долгая пауза.

— Мне тоже, — говорит Майкл.

— Ты слышал, что сегодня устроили семиклассницы?

— Да… Это было потрясающе.

— А я видела все своими глазами. На пятом уроке в среду я всегда сижу на стадионе, так что это произошло прямо передо мной. Там получился… настоящий дождь из конфетти.

Майкл замирает, потом медленно поворачивается ко мне:

— Надо же, как удачно совпало.

До меня не сразу доходит, на что он намекает.

Глупость какая-то. Откуда Солитеру знать, что я всегда прогуливаю урок музыки по средам и сижу на стадионе? Даже учителя почти не замечают моего отсутствия. И все же… Я невольно вспоминаю, что говорил Майкл. О «Звездных войнах». О песне Material Girl. О кошках. О скрипке. И нападение на Бена Хоупа — явно же дело было в моем брате. Но это невозможно. Во мне нет ничего особенного. Невозможно, чтобы это было связано со мной. Но…

Слишком много совпадений.

— Да, — киваю я. — Удачно совпало.

Мы одновременно встаем и идем по тротуару, который медленно заносит снегом. Майкл ведет велосипед рядом с собой, колеса оставляют позади серый след. В волосах Майкла запутались снежинки.

— И что теперь? — спрашиваю я, хотя сама точно не знаю, о каком «теперь» я говорю. Об этой минуте? Об этом дне? Об остатке нашей жизни?

— Теперь? — Кажется, мой вопрос заставил Майкла серьезно задуматься. — Теперь мы будем праздновать и наслаждаться своей юностью. Разве не этим мы должны заниматься?

Я неожиданно ловлю себя на том, что улыбаюсь.

— Да. Именно этим и должны.

Мы идем дальше. Вместо крохотных искрящихся снежинок с неба уже падают хлопья размером с монету в пять пенсов.

— Я слышал, чтó ты сказала Бекки, — вдруг говорит Майкл.

— Откуда?

— От Чарли.

— А Чарли кто рассказал?

Он качает головой:

— Не знаю.

— Когда вы успели с ним поговорить?

Майкл старается не встречаться со мной взглядом:

— На днях. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке…

— А почему нет? Решил, что я впала в депрессию или типа того? — спрашиваю я резче, чем нужно.

Но я не люблю, когда люди обо мне беспокоятся. Потому что беспокоиться не о чем. Не хочу, чтобы они докапывались, почему я такая, какая есть, — мне бы самой сначала с этим разобраться. А я все никак не разберусь. Я не хочу, чтобы люди вмешивались. Не хочу, чтобы лезли ко мне в голову, ковыряя то одно, то другое, подбирая осколки меня.

Если именно этим занимаются друзья, то, пожалуй, я проживу без них.

Майкл улыбается. По-настоящему улыбается. Потом смеется:

— А ты действительно не можешь смириться с тем, что людям не все равно!

Я молчу. Он прав, но сообщать ему об этом я не собираюсь.

Он перестает смеяться. Несколько минут мы шагаем молча.

Я начинаю думать о том времени — четыре недели назад, — когда я не знала Майкла. И Солитер еще не заявил о себе. Я осознаю, что сейчас происходящее вызывает у меня больше грусти, чем раньше. Очень многое заставляет меня печалиться, и кажется, словно я единственная, кто это видит. Взять хотя бы Бекки. Лукаса. Бена Хоупа. Солитера. Все так спокойно относятся к тому, что причиняют людям боль. Или они не понимают, что творят. Но я-то понимаю.

Проблема в том, что люди ничего не делают.

Проблема в том, что я ничего не делаю.

Просто сижу и жду, что кто-то другой со всем разберется.

В конце концов мы с Майклом оказываемся на окраине города. Уже смеркается, и, пока мы идем, зажигаются фонари, заливая землю желтым светом. Широкий проулок между двумя большими домами выводит нас к заснеженным полям, раскинувшимся между городом и рекой. Мазки белого, серого, голубого; все вокруг туманно, размыто, как залитое дождем ветровое стекло, как картина.

Я останавливаюсь. Время замирает, я словно покинула землю. Я словно покинула эту Вселенную.

— Красиво как, — выдыхаю я. — Правда ведь, снег — это красиво?

Я жду, что Майкл со мной согласится, но нет.

— Не знаю, — отвечает он. — Снег холодный. Выглядит, конечно, романтично, но из-за него все вокруг становится холодным.

Глава 6

— Итак, Тори. — Кент пробегает глазами мое новое эссе. — И каково же твое мнение на этот раз?

Сейчас пятница, время обеда. Заняться мне особо нечем, поэтому я решила пораньше сдать следующее эссе по английской литературе: «Является ли замужество центральной проблемой романа „Гордость и предубеждение“?». Кажется, у Кента сегодня настроение поговорить — ненавижу в людях эту черту.

— Я написала нормальное эссе.

— Я знал, что ты можешь, — кивает он. — И все же я хочу знать, чтó ты думаешь.

Я пытаюсь вспомнить, о чем я думала, когда писала. В понедельник в обед? Или во вторник? Все дни слились воедино.

— Ты считаешь, что замужество — центральная проблема произведения?

— Это определенно проблема. Но не центральная.

— По-твоему, Элизабет вообще не волнует брак?

Я мысленно перебираю сцены из фильма:

— Волнует. Но она не думает об этом, когда рядом мистер Дарси. Как будто он не ассоциируется у Элизабет с замужеством. Для нее это две разные проблемы.

— И что же, по-твоему, является центральной проблемой «Гордости и предубеждения»?

— Сами герои. — Я прячу руки в карманы блейзера. — Они практически всю книгу пытаются привести то, какими они являются, в соответствие с тем, какими их видят.

Кент снова кивает, словно ему известно что-то недоступное мне.

— Интересно, интересно. Большинство сказало бы, что главная тема романа — любовь. Или классовая система. — Он убирает мое эссе в картонную папку. — Ты много читаешь дома, Тори?

— Я не читаю.