Баловни судьбы - Марта Кристенсен

в старые, добрые времена, когда он играл роль простую и легкую. Вспомнил, как, бывало, собравшись вечером за бутылкой вина, они сидели, разговаривали, шумели, смеялись — Макс, Сусанна, Бьёрн, Лиза, Йохан, Улла, он сам, старики, дольше остальных знавшие друг друга. И как за их подчеркнуто доброжелательным отношением к нему — такому милому, всегда и на все времена доброму и отзывчивому, во всех отношениях прекрасному человеку и коллеге — проглядывали непонятное, скрытое раздражение и неприязнь, как в привычно добродушных шуточках проскальзывали резкие, враждебные нотки.

«Аннерс такой милый, — говорил кто-нибудь из них, — с ума можно сойти». Или: «Наш Аннерс до того добрый, что рядом с ним чувствуешь себя настоящим садистом».

И они громко смеялись над его добротой, чтобы на следующий же день как ни в чем не бывало воспользоваться ею в своих интересах. Их непонятная враждебность огорчала его, и, случалось, он уходил в другую комнату или в сад. Так терпеливый пес долго позволяет расшалившимся детям терзать себя, а потом, вырвавшись от них, убегает, пораженный внезапной жестокостью. И тогда за ним выбегала Сусанна, единственный раскаявшийся в жестокосердии ребенок. Она обнимала его, гладила по волосам и уговаривала не обижаться: «Это ведь просто шутки. Не обращай внимания, Аннерс. Ты же знаешь, все мы ужасно любим тебя».

И по своей доброте он мало-помалу начинал верить ей.

Он поискал ее взгляд, но она больше не смотрела на него, сидела, наклонив голову, зажав в руке спичечный коробок, понимая, что сейчас последует безобразная, унизительная ссора между ним и Максом и они выплеснут друг на друга поток обидных, роковых слов. Сейчас ей не взять его за руку, чтобы отвести в комнату к остальным, но вид ее беззащитно склоненной девичьей шеи заставил его сдержаться, и готовые вырваться слова комком боли так и застряли в горле. Черт возьми, Сусанна, черт возьми!

Макс сложил газету.

— Ну, не знаю... Тебе непременно еще что-нибудь нужно сказать? Или на этом закончим?

— Закончим, — пробормотал он, резко поднялся и сбежал.

Он бежал через двор, чувствуя на себе взгляды ребят и слыша за спиной их смех, по дороге мимо дома Сусанны и Макса, мимо дома Бьёрна, дальше, к своему, который всегда казался ему самым красивым из всех. Свернув за угол, он увидел рядом со своей машиной маленький красный «фиат» и с отчаянием подумал, что они отрезали ему все пути.

Улла встретила его неестественной, фальшивой, незнакомой улыбкой, обняла.

— Это Аннерс, — крикнула она в открытую дверь террасы, будто в его возвращении домой было что-то необычное и странное. И снова с улыбкой посмотрела на него: — Представляешь, мама приехала! Только я домой вернулась, не прошло и получаса — машина подъезжает, смотрю — мама. Ей вдруг захотелось навестить нас. Прекрасная идея, как ты считаешь? — Она неуверенно улыбнулась.

Ты уж веди себя, пожалуйста, прилично при маме, просила эта улыбка.

Он высвободился из ее объятий.

— Разве мы уже не в состоянии сами разобраться в своих делах? — устало сказал он. — Обязательно нужно было вызывать ее.

— — —

— В поселок никому не нужно? — спросил Клэc. — У меня сигареты кончились.

И тогда вызвался он. Конечно же, вызвался он. Хотя ни особых дел в поселке, ни большого желания ехать e него не было. К тому же единственным средством передвижения, которым он мог воспользоваться, оставался старый велосипед, так как интернатский мопед был сломан, а ремонтировать его никто не собирался.

— Я могу съездить, — сказал он, и Клэс кивнул: дескать, порядок.

— И прихвати пивка на вечер, ладно?

Значит, четыре бутылки, по одной для Клэса, для него, Микаэля и Бондо. Но главное, для Клэса и для него. Так уж обернулось, что именно он как-то незаметно стал правой рукой Клэса. Клэс обращался в первую очередь к нему, и когда они рассаживались возле стены, садился с ним рядом. В первый раз Тони решил, что произошло недоразумение. Он по обыкновению сидел в самом конце, среди подпевал и статистов, как вдруг Клэс подошел и остановился перед ним.

— Ну-ка, подвиньтесь, черти, я хочу сесть рядом с нашим Тони Малышом.

Ребята зашевелились, освобождая место для Клэса, а Тони, пытаясь сделать вид, будто ничего особенного не произошло, внутренне ликовал: черт возьми, со мной, рядом со мной захотел он сесть! И поспешил предложить Клэсу сигарету.

Вполне естественно, что в новой своей роли он по возможности оказывал Клэсу всякие мелкие услуги, и не случайно именно он отправился на этот раз в поселок. Закупив что нужно, он поехал обратно, но на подъеме, когда пришлось изо всех сил жать на педали, у него разболелся шов. Весь в поту, он слез с велосипеда и повел его рядом.

Лето вроде бы давным-давно кончилось, а тут ни с того ни с сего на несколько часов установилась ясная, солнечная погода. Возле небольшой рощицы, которую обычно величали лесом, он, повинуясь безотчетному порыву, бросил велосипед на землю и расположился в траве на обочине. Потом по привычке вытащил из кармана рубашки сигарету и закурил. Он вдруг обнаружил, что ему некуда и незачем торопиться. Ничего страшного, если он задержится на полчасика. Клэс к нему за это время не переменится, и все будет как до отъезда. Клэс одобрительно кивнет: дескать, порядок, ты настоящий товарищ, — а остальные все так же будут смотреть на него с завистливым уважением. Вечером он сядет на одну из коек в комнате Клэса, станет потягивать пиво, разговаривать или молчать — как захочется — и чувствовать себя в полной безопасности, потому что выбор пал на него. Он глубоко затянулся, наслаждаясь теплым и ласковым солнцем.

Кроме интернатских, по дороге никто не ездил, а сейчас она и вовсе была пуста. Он вдыхал сильный пряный запах зелени, густо покрывавшей обочину, а из глубины рощи доносилось голубиное воркование, мирное и монотонное.

Рядом с ним тянул вверх круглую, пушистую головку одуванчик. Он щелкнул по стеблю, и бессчетное количество маленьких парашютиков поплыло в воздухе. Потом щелкнул по стеблю другого одуванчика и, увидев медленно ползущую по руке божью коровку, осторожно поднял другую руку и почти незаметным движением приблизил ее к красному с черными точками щитку. Божья коровка доверчиво ползла дальше,