Морской конек - Джанис Парьят

Если мы скорее врастаем в свое прошлое, чем вырастаем из него, то, по сути, живем вымышленной жизнью. Воспоминания, когда они тускнеют, должны быть приукрашены, дополнены с помощью вымысла. Вот почему становится невозможно различить границы, их разделительные линии. Хотя вопрос в том, хотели бы мы?

Избавьтесь от повествований о своей жизни. Позвольте себе этот маленький отважный бунт. Останьтесь лишенными, униженными, сжимающими в руке холодные, твердые самородки правды.

Это действительно случилось?

Это имеет значение?

Однажды утром на рассвете веранду затопил свет, идущий из ниоткуда и отовсюду. Его лил далекий тайный источник, невидимое солнце. Мы смотрели и ждали, неподвижно и молча. Сквозь вселенную аквариума скользили рыбы, клевали невидимые точки, гонялись друг за другом вокруг скал. Вскоре после восхода солнца морские коньки начали танцевать – веранда теперь пылала новым светом, неровным и сияющим. Мы сидели у аквариума, где вода была синей и прозрачной. Мы смотрели на морских коньков. Они сближались, их хвосты переплетались, двигаясь в медленном спиральном танце. Они остановились, повернулись друг к другу, поклонились – один, за ним другой – плывя по кругу, двигаясь по воздуху.

Это сон.

Я лежал на диване среди подушек, когда Николас одним изящным движением скользнул ко мне, прижал палец к моим губам. Его прикосновения были прохладными, будто он только что вышел из душа или моря. Как всегда, в такие минуты я не мог дышать.

Я был прав; он явно побывал в воде, потому что вкус и текстура его кожи стали другими. Мокрыми, древесными, как подводная пещера.

– Почему именно я? – спросил я.

Он провел пальцем по моей щеке, шее, плечу, изгибу шрама.

– У японцев есть подходящее слово: кинцукурой. Искусство чинить разбитую керамику и понимать, что она становится еще красивее от того, что разбита.

Откуда-то, как давно забытая песня, по веранде прошел легкий ветерок, неся с собой слабый аромат лилий. Казалось, что в мире нет больше звуков, кроме нашего дыхания.

Это был наш аквариум.

То, что мы видели утром… то, как двигались морские коньки – это был их танец?

– Да, это их рассветный ритуал ухаживания. Они странные и прекрасные.

Как мы, подумал я. Как мы.

III

В такие утра, как это, Лондон может быть самым серым городом в мире. Небо давит огромным животом на крыши и дымоходы зданий, бледный свет льется на стены и окна, тускло оседая на земле. Пустые, покинутые парки, съежившиеся озера застывшей серой воды, потухшие деревья, чьи листья погасила сырость. Шел дождь – неясная морось, ради которой люди не сочли нужным раскрывать зонты. Они кутались в пальто, желая согреться, защитить лица от бледности безжизненного неба. Город проснулся монохромным, лишенным всех цветов, и лишь изредка мелькали редкие пятна – телефонная будка, автобус, внезапный серебристый блеск проезжавших машин. Город, скорбящий по лету.

Внутри остова Паддингтон-стэйшн, скованного стальными ребрами, было чуть оживленнее. Пассажиры сновали вокруг, заходя в поезда и выходя из них, стоя на эскалаторах, увозивших их в темноту. Уличная музыкантша играла на скрипке, руки, спрятанные в потрепанных рукавицах, сжимали смычок, и звук взмывал в воздух, как птица, заточенная в брюхе огромного зверя.

Надо мной висела доска объявлений: поезд на Кардифф отходит в 10:45 с платформы 5; поезд на Ридинг в 10:57 задержится на двадцать минут, приносим свои извинения за доставленные неудобства; поезд на Оксфорд отходит в 11:06 с платформы 3; поезд на Бристоль отходит в 11:15…

Я заказал кофе, за ним еще один. Насколько я мог его растянуть? Я медленно пил, сжимая стакан в руках. Проблема заключалась в том, что в такую погоду он быстро остывал, кружился у меня во рту, некрепкий и безвкусный. Я сидел за маленьким столиком у входа, рядом с магазинами, выстроенными по одну сторону вокзала. Над парадным дверным проемом слева викторианские часы с тремя циферблатами отсчитывали минуты между объявлениями.

Она придет, сказал я себе. Она предложила мне встретиться здесь. Она должна появиться. Я не хотел сейчас об этом думать, но понимал, что, если она не придет, у нас не будет никакой возможности поддерживать связь. Мы не обменялись ни адресами, ни телефонами. У нас не было времени – или скорее это просто не пришло мне в голову, так я был поражен ее признанием.

Он мне не брат.

Я все еще слышал ее голос, спокойный, как безветренное море.

Если бы я не пришел на концерт, остался дома, я мог никогда не узнать. Нет, точки, в которых можно было бы выбрать момент обреченной уловки, лежат еще дальше – бесчисленное множество. Это место было по крайней мере подходящим. Станции, аэропорты и доки – свидетели бесконечных отъездов, резервуары потенциальных путешествий, возможных событий, скользких и мимолетных, прерванных и почти рожденных миров. Я смотрел на железнодорожные пути, которые соединялись и разбегались, отражали свет.

Сложно ли понять эту паутину связей, это запутанное пересечение линий?

В какой-то момент мы чувствуем себя обязанными учитывать каждое решение, каждое обстоятельство, которое приводит нас к определенному моменту. Закрашиваем поверхность и не оставляем свободных мест.

Horror vacui. Боязнь пустоты.

В конце мы все становимся картографами, оглядываемся на карту нашей жизни. Отмечаем неравномерность нашего существования, надеемся, что никто больше не исчезнет – ни мы сами, ни люди, которых мы любим.

– Вы закончили? – спросил жизнерадостный молодой голос. Официантка в опрятном красном фартуке, светлые волосы которой были стянуты в конский хвост, стояла у моего правого плеча и смотрела на недопитый кофе. – Ой, извините.

Раздался гудок поезда, уходившего на Оксфорд.

– Нет, я все, спасибо, – я жестом показал, что можно убирать посуду.

– Хотите что-нибудь еще?

Я ответил не сразу. Три циферблата смеялись над моими ожиданиями.

– Нет, спасибо.

Я натянул пальто, застегнул его, обмотал шею шерстяным шарфом. Когда я уже уходил, направлялся к платформе мимо эскалаторов, я услышал крик:

– Извините… простите… извините меня…

Обернувшись, я увидел, что официантка приближается ко мне, сжимая в руке клочок бумаги.

– Я чуть не забыла спросить – вы, случайно, не ждали кого-то по имени… – она сверилась с листком, – Майра?

– Да, ждал.

– А вы, – она вновь заглянула в листок, – Неемия?

– Да, это я.

Она улыбнулась с радостью и облегчением.

– Сегодня утром заходила женщина и просила кого-то из нас вам передать. Сказала, что ей пришлось уехать раньше, чем она собиралась.

– Спасибо.

– Не за что. Я чуть не забыла, но тут никто не сидел