Павлик - Юрий Маркович Нагибин

К истории с фельдфебелем Рунге Елагин неожиданно для Павлика отнесся очень серьезно.

— Какая досада, — сказал он с глубоким огорчением, — так хорошо все шло у вас!

— А в чем же моя вина? — удивился Павлик. — При использовании пленных в радиопередачах никак нельзя гарантировать себя от подобных случайностей.

— Все это так, но ведь тут же чепе! И хотя вы отлично вышли из положения, я все равно должен писать рапорт… Надо же было такому случиться!

— А вы не огорчайтесь так, Алексей Петрович, — улыбнулся Павлик. — Ну, влетит мне…

Больше они этой темы не касались. Когда пришло время возвращаться в Вишеру, Павлик почувствовал вдруг, как трудно ему расставаться с Елагиным. Вблизи этого человека им владело ощущение удивительной ясности, чистой и твердой силы. И Елагин казался взволнованным. Его высокие залысины порозовели, глаза излучали ласковый, чуть грустный свет.

— Пишите мне, Павлик, — сказал он. — Пишите все про вашу жизнь!

— Я скоро приеду, Алексей Петрович! — крикнул Павлик уже из машины, твердо веря, что это обязательно сбудется.

К вечеру они были дома. В редакции Павлик застал Кульчицкую, Беллу и шофера Тищенко, сжигавшего в печи бумажную «лохматуру». Белла вскинула на Павлика свои горячие глаза и сразу потупила; смуглые ее щеки порозовели, она низко склонилась над столом. Кульчицкая, сняв пенсне и близоруко щурясь, сказала:

— Вы приехали с передовой, милый Павлик? Что говорят там о ходе войны?

Павлик засмеялся:

— Там знают об этом еще меньше, чем здесь!

Толкнув дверь, Павлик прошел в другую комнату, где находилась типография.

— А, начальник — с боку чайник! — знакомо приветствовал его Енютин, он небрежно-точными движениями раскидывал по кассам использованный набор.

Петров чистил набор листовки на верстальной доске, у резальной машины возился незнакомый, черный, как жук, боец в гимнастерке без ремня и в разношенных кирзовых сапогах.

— А Самохина почему не работает? — спросил Павлик.

— Муж у нее в госпитале объявился, — ответил Петров. — К нему поехала в Сызрань или в Саранск. Вам кланяться велела.

— Спасибо… — с теплым чувством сказал Павлик. — Над чем трудитесь?

— Листовку для Любани верстаем.

— Когда дадите оттиск?

— Через полчаса.

— Ладно… Я к этому времени вернусь, только забегу домой.

Когда Павлик проходил через комнату редакции, он подметил быстрый, острый взгляд Беллы, словно в лицо ему полыхнуло темным огоньком.

Дома он никого не застал, разгрузил свой вещмешок и вернулся обратно в редакцию. Там оставались теперь только Петров и шофер Тищенко. Павлик подписал вычитанный Беллой оттиск, и Петров начал уже упаковывать набор для отправки в поезд-типографию, когда позвонили из отдела и велели переменить заголовок листовки. Это потребовало небольших изменений и в тексте. Павлик быстро внес нужные поправки, вручил текст Петрову и вдруг неожиданно для себя решил послать Тищенко за Беллой.

— Вы меня вызывали? — спросила Белла входя.

— Да, отдел внес в листовку изменения, и надо будет заново считать гранки.

Павлик был удивлен каким-то сияющим видом Беллы, ее блестящие синие глаза сверкали торжеством.

— Вы вызывали меня только для этого? — спросила Белла.

— Да.

— А я думала, просто от скуки, от одиночества!

Белла засмеялась и прошла к своему столу.

Эта издевка не обидела, а смутила Павлика. Не потому ли, в самом деле, вызвал он Беллу, что у него не было больше Кати? Да нет же, он вовсе не думал об этом. Белла отличный корректор, а он пропустил однажды ошибку в таком простом слове, как «Зольдатен», и его долго потом преследовали смешным словом «солдакен». Но, быть может, где-то в глубине им действительно руководила тоска одиночества? Тогда не надо было делать этого…

— Вы не думайте, я не от обиды так сказала, — заговорила Белла, и в голосе ее уже не было издевки, а какая-то теплота, даже нежность. — Ведь я ждала вас, Павлик. Я все время ждала вас, — она улыбнулась жалкой улыбкой. — Рядом с вами научишься и терпению, и смирению, и всем христианским добродетелям…

Эта девушка, и правда, любила его — по-детски или по-взрослому, он не мог об этом судить, — любила преданно и терпеливо, вопреки своему гордому и вспыльчивому характеру. Ему снова открывался этот чистый, юный, свежий мир, и он был волен вступить в него, но в какой-то странной нерешительности молчал.

— Еще настанет время, увидите, — добавила Белла с бессильной угрозой, — когда вам захочется прийти ко мне, только уже будет поздно…

Она низко склонила голову, светлая дорожка трогательно делила разобранные на два крыла иссиня-черные волосы, стянутые на затылке в тугой пучок.

«Милая, бедная голова», — шептал про себя Павлик.

18

На другой день вечером происходило очередное совещание сотрудников отдела совместно с редакцией «Фронтовой-солдатской». Тихое, скучноватое совещание уже шло к концу, когда Хохлаков предложил рассмотреть вопрос об инструкторе-литераторе Чердынцеве.

— Что вы имеете в виду, товарищ Хохлаков? — щеки Гущина покрылись слабым румянцем.

— Рапорт Елагина, товарищ батальонный комиссар, — вкрадчиво ответил Хохлаков.

— Рапорт передан по начальству…

— Я знаю, товарищ батальонный комиссар, — с твердостью, какую редко обнаруживал, сказал Хохлаков. — Но разве мы имеем право молчать? Мы все — и отдел, и редакция — несем ответственность за Чердынцева, который — что ни говори — предоставил рупор врагу!

Гущин колебался, но, верно не найдя возражений, сказал:

— Вам известны обстоятельства дела, товарищи?

— Да… Известны… Знаем… — послышалось с мест.

Павлик удивился: до этого товарищи ни словом, ни жестом не обнаружили, что знают о происшествии с Рунге. То ли они не придавали этому значения, то ли, полагая, что все обойдется, не хотели будить в нем напрасной тревоги…

— Кто желает выступить? — донесся до него голос Гущина.

Все молчали, Гущин оглядел собравшихся и, видимо, случайно остановился взглядом на Вельше:

— Начинайте хотя бы вы, товарищ Вельш.

— Пожалуйста… — Вельш хмуро, с неохотой поднялся.

Павлика удивил его тон: казалось, Вельш сердился на Павлика, что тот вынудил его решать задачу, которая ему не по силам.

— Зачем было связываться с пленными? Вы без году неделя на фронте, чего было соваться куда не надо? Просто мальчишество, которым вы подвели всех нас!

Затем попросила слово Кульчицкая. Близоруко щурясь и поднося пальцы к виску — верно опять мигрень, — она проговорила безнадежно штатским голосом:

— По-моему, товарищ Чердынцев поступил, как настоящий, благородный советский юноша. Браво, товарищ Чердынцев, браво! — и она беззвучно похлопала в ладоши.

Послышался легкий смешок. Павлик и сам улыбнулся, хотя был глубоко растроган.

Белла поднялась, маленькая, бледная, решительная:

— Я целиком разделяю мнение Любови Ивановны, вот!..

Она хотела еще что-то прибавить, по задохнулась и села на место.

Хохлаков